Юлиан Семенов. Экспансия - III




Аннотация


Роман "Экспансия-III" заслуженного деятеля искусств, лауреата Государственной премии РСФСР писателя Юлиана Семенова является продолжением романов "Экспансия-I" и "Экспансия-II". Романы объединены одним героем - советским разведчиком Максимом Максимовичем Исаевым (Штирлицем). В построенном на документальной основе произведении разоблачается реакционная деятельность ЦРУ в Латинской Америке в послевоенный период.

Роман




ШТИРЛИЦ (Барилоче, сорок седьмой) __________________________________________________________________________

Ну и что, спросил себя Штирлиц, как будем жить дальше? Ты и я, два человека, существующие в одном и том же обличье, но думающие порой по-разному, мура собачья, ей-богу. Почему, возразил он себе, прибегни к спасительному "все разумное действительно", сколько раз тебя выручал Гегель с его абстрактным, отрешенным от суеты мышлением, выручит и сейчас...
Двадцать пять лет я не был в России; четверть века, страшно произнести... Это все ерунда, что я живу ей, грежу ею, изучаю все, связанное с ее трагической и великой судьбой; я похож на доктора, который ставит диагноз, наблюдая пациента через толстое пуленепробиваемое стекло.
Я живу здесь, в Барилоче, у подножия Анд, в столице горнолыжного спорта Аргентины, в семи милях от коттеджей, где обосновались физики, - среди них есть местные, родившиеся в этой прекрасной стране, есть эмигранты, сбежавшие от гитлеровцев, а есть нацисты, те, которые работали в исследовательских институтах рейха; истинный ученый похож на зрячего слепца, он одержим своей идеей, он редко задумывается над тем, кто воспользуется его идеей, сделавшейся хиросимской явью; всю свою историю человечество пугалось шагать во тьму неизведанного и все же - шагало... Что же, спросил он себя, да здравствует инквизиция, которая хотела удержать мир от знаний?! Бред, ужас какой-то...
Я живу здесь уже четыре месяца, без связи с Роумэном, учу веселых аргентинцев кататься на "росиньолях" по бело-голубым снежным полям, которые становятся синими, ледяными в середине июня, когда зима окончательно вступает в свои права, метут вьюги, ломко стреляют искры в каминах пансионатов, что открыли вокруг подъемников австрийцы из-под Линца и баварцы; ленится белое пиво, девушки в красных фартучках, тихо звучат песенки, привезенные из Тироля, мистерия какая-то...
За это время я заработал триста сорок два доллара; от того, что мне дал Роумэн при расставании в Мадриде, осталось сто сорок семь; на кофе и сандвичи хватит, весну и лето переживу, в конце концов, можно попробовать увлечь приезжающих сюда на отдых толстосумов туристскими маршрутами в Чили - через горы. Ладно, пройдет еще полгода, а что дальше? Я узнал, где здесь живет Риктер, когда он приезжает сюда из Кордовы, Байреса или Мар дель Плато, - а что дальше? Я не готов к решающей беседе с ним, нужны данные от Пола, а их нет. Я не приблизился ни на шаг к тайне атомной бомбы, которую клепают здесь, совсем рядом, на острове Уэмюль мои бывшие товарищи по партии, я не узнал ничего нового о тех, кто являет собою затаенную структуру нацизма в Латинской Америке, - зачем же я здесь? Во имя чего?
Ты здесь во имя того, ответил он себе, чтобы сделать то, чего ты не имеешь права не сделать. Мужчина - это добытчик. Нельзя возвращаться с пустыми руками, грешно приходить домой с пустыми руками.
А ты уверен, что тебя там ждут? Он часто слышал в себе этот вопрос, и звенящая пустота, которая рождалась в нем после того, как звучали эти треклятые слова, была самым страшным мучением, потому что, давно привыкший к постоянному диалогу с самим собою, на этот раз он не знал, что ответить, а лгать - не хотел или, точнее, не мог уж более.
...Штирлиц поднялся с деревянной лесенки, что вела на второй этаж домика, где Отто Вальтер держал свою прокатную станцию - горные лыжи, ботинки, куртки, перчатки, очки и шлемы, - застегнул куртку (с Анд в а л и л и снежные сине-черные облака) и пошел в бар к Манолетте; старик славился тем, что делал сказочный кофе, лучший, чем итальянский "капуччини": сливочная пена сверху и обжигающе горячая крепость на донышке толстой керамической чашки.
У Манолетте было тихо и пусто; в печке, сделанной, как и все в Барилоче, на немецкий манер, огонь алчно ломал поленца; старик стоял, прижавшись к теплым изразцам спиною, и лениво следил за большой мухой с зеленым брюшком, медленно летавшей вокруг настольной лампы, что стояла на баре.
- Нет, ты только погляди на нее, - изумленно произнес Манолетте, - вот-вот ударят холода и все занесет снегом, а эта мерзавка не сдается... Остальные сдохли - куда более здоровые, - а зеленобрюшка все летает и летает...
- Остальные уснули, - возразил Штирлиц. - Они засыпают на зиму. А весной оживают.
- Темный ты человек, Максимо, сразу видно - из Испании, там школ мало и ботанику не учат... Если бы все мухи засыпали на зиму, а весной просыпались, то мы бы стали планетой мух, а не людей.
- А может, мы и есть такая планета? - Штирлиц пожал плечами. - Ну-ка, угости меня кофе, дружище...
- Я угощу тебя кофе, а ты позвони-ка своему патрону, он тебя ищет.
- Приехали какие-нибудь буржуи? - спросил Штирлиц. - Не терпится встать на лыжи? Схватить снежного загара?
- Этого он не говорил, - ответил Манолетте и отошел от печки. - Хочешь выпить?
- Мало ли чего я хочу...
- Я угощаю.
- Тогда не откажусь.
- Чего тебе налить? Бренди? Или виски?
- Налей виски.
- С водой?
- Нет, чистого, безо льда.
- Здесь у всех ломается настроение, когда с Анд валятся снеговые облака, Максимо. Сколько лет я здесь живу, а все равно не могу привыкнуть, тоска какая-то, безнадежность, мрак...
Штирлиц положил мелочь на медный поднос, что стоял возле телефонного аппарата, набрал номер своего х е ф е Отто Вальтера; старик лежал третий день без движения - скрутило бедолагу; как подняло в воздух под Седаном, в семнадцатом, так и ломает каждый год, несмотря на то что с двадцать девятого живет здесь; врачи порекомендовали "сменить обстановку", психический стресс был слишком сильным; повлияло на него и то, что лежал он в госпитале - койка к койке - с ефрейтором Адольфом Гитлером, - остановившиеся серо-голубые глаза, тяжелый, немигающий взгляд и давящий поток слов, вроде бы совершенно логичных, ладно поставленных одно к другому, но - если долго вслушиваться - больных, безнадежная паранойя, но при этом угодная несчастным людям, а сколько их тогда было в Германии?! После ноябрьского путча Гитлера, когда люди на улицах сострадали арестованному герою войны, рискнувшему сказать нации правду, после его "Майн кампф", после того, как он стал фюрером, Отто продал дом в Зальцбурге и уехал за океан, поняв, что рано или поздно Гитлер добьется своего, страна п р о г н и л а, гниющей падали был необходим стервятник со стылыми, безжизненными глазами.
- Послушай, Макс, - сказал Вальтер слабым голосом (очень любил болеть, обожал сострадание, даже при пустяковом насморке просил нотариуса проверить завещание, уверял, что начинается менингит, отчего-то именно эта болезнь казалась ему фатальной), - на этот раз меня крутит как-то по-особому. Постоянное удушье, знаешь ли... Рикардо Баум, верный дружок, советует обратиться в клинику Фогеля, в Байресе... Так что на это время вместо меня останется Ганси...
- Кто это? - спросил Штирлиц, сразу же перебрав в памяти всех тем немцев и австрийцев, с кем Вальтер поддерживал отношения. - Какой Ганси? Шпрудль?
- Нет, нет, он приехал неделю назад, из Вены... Ты его не знаешь... Его прислал мой двоюродный брат, какой-то дальний родственник, просит поддержать... Ты его введи в курс дела и помогай, как мне... Наш с тобой контракт остается в силе, он будет платить тебе по-прежнему, я уже отдал все распоряжения... Если со мной что-нибудь случится, возьми себе мои "росиньоли" и ботинки девятого размера... И новые перчатки, которые я получил из Канады... Это мой тебе подарок за добрый и честный труд, Макси...
- У вас простуда, - сказал Штирлиц, зная, что этим он обижает хозяина. - Обычная простуда. Выпейте горячего чаю с медом и водкой, снимет, как рукой, господин Вальтер.
- Я думал, что жестокость свойственна только молодым, - вздохнул Вальтер. - Бог с тобой, я не сержусь...
- А где этот самый Ганси?
- Завтра в восемь утра он приедет на подъемник, покажи ему хозяйство и введи в дело... Послезавтра утром я уеду, билет уже заказан, Баум меня проводит.
- Кто это?
- Рикардо Баум? - удивился Вальтер. - Чистый немец, социал-демократ, живет здесь в эмиграции...
- Врач?
- Нет, он в бизнесе и юриспруденции...
- Посоветовались бы с хорошим аргентинским врачом, господин Вальтер, настой трав, прогулки...
- Макси, не надо, а? Я знаю, сколько мне осталось, зачем успокаивать меня так грубо?
Штирлиц положил трубку, выпил "капуччини" и сделал медленный, сладостный глоток из тяжелого стакана, ощутив жгущий запах жженого ячменя.
Я стал бояться новых людей, подумал Штирлиц. Имя этого Ганси повергло меня в растерянность; плохо; постоянная подозрительность к добру не приводит, это ломает в человеке азартное желание д е л а; время уходит на обдумывание возможностей; глядишь, все взвесил, - ан, поздно, упустил момент, м и м о...
Какие же это страшные слова - "страх", "боязнь", "ужас"!.. А сколько модификаций?! Чему-чему, а уж как себя пугать - человечество выучилось! Нет бы радости учиться веселью, застольям, - так ведь, наоборот, каждый прожитый год словно бы толкает нас к закрытости; сообщество бронированных особей, два миллиарда особей, занявших круговую оборону в собственных дотах с репродукциями Рафаэля, электроплиткой и зеркалом, человек человеку враг, ужас какой-то.
- Что грустный, Максимо? - спросил Манолетте.
- А ты?
- О, я - понятное дело, - ответил бармен. - Я старый, я вижу конец пути, Максимо, я знаю, что однажды утром не смогу подняться с кровати от боли в спине, а может, в шее или в сердце... Не важно, где... И - что ужасно - я мечтаю об этом времени, потому что тогда со спокойной совестью буду лежать в постели, попросив Пепе передвинуть ее к окну, и стану смотреть на восходы и закаты, пить чай (честно говоря, я ненавижу кофе), пока смогу - пробавляться рюмашкой, а по вечерам играть с внуком и Марией в детский бридж... Вот жизнь, а?! И я наверняка не посмею даже и думать, что жду прихода смерти... Я буду уверять себя, что наконец наступило время заслуженного отдыха, Пепе принял мое дело, пусть мальчик нарабатывает мышцы, теперь его очередь, ты сделал свое, отдыхай, сколько душе угодно... Я отдаю себе отчет в том, что жизнь прожита и ничего из задуманного не сбылось, суечусь, не до мыслей, успевай поворачиваться, иначе дон Карло обойдет на повороте, его бар крепче и денег у него больше, и дон Гулинский может прижать, к нему валом валят портеньяс' из югославских и итальянских районов, они там богатые, так что надо держаться, каждую секунду держаться... А знаешь, о чем я мечтал, когда был молодым?
_______________

' Жители столицы (аргент. жаргон).


- Откуда ж мне?
- Я мечтал быть оперным певцом, Максимо... Когда я был маленький, я забирался на табуретку и часами пел арии... Бабушка даже плакала, так ей нравилось... Если бы у деда были деньги, он бы определил меня в консерваторию, глядишь, блистал бы в Ла Скала...
- Тут лучше, - заметил Штирлиц. - Здесь не бомбили...
- Так ведь - сделайся я знаменитым певцом - у меня были бы деньги, Максимо, замки с подвалами... Бомбежки страшны только бедным, крезы уезжают в горы или того дальше, в Вашингтон, какие там бомбежки?!
Штирлиц кивнул; за те месяцы, что прожил здесь, греясь кофе у Манолетте, он убедился, что спорить со стариком бесполезно, упрям, как настоящий астуриец, хотя отец его родом из Сеговии, а мать и вовсе итальянка.
...В комнатушке, которую х е ф е отдал в распоряжение Штирлица (нечто вроде сторожки, пристроенной к прокатному пункту с тыльной стороны, чтобы не портила фасад), он бросил несколько поленцев в печку, залез в спальный мешок и, вывернув фитиль керосиновой лампы, погрузился в чтение, - нашел на чердаке старое издание Петрарки; это стало для него откровением, вроде Монтеня, - книга, без которой не мыслилась жизнь. Штирлиц читал шепотом, чтобы точнее и объемнее воспринимать мысль поэта:
- Ты спрашиваешь: в чем польза и назначение поэзии? Спеша куда-то в своем безумии, ты сам торопишься разрешить собственный вопрос, устанавливая для поэзии поистине удивительную цель: "лаская, обманывать". Нет, вещие пророки - не изготовители мазей; поглаживать и обманывать - ваше ремесло... Неразумный! По-твоему, н у ж н о с т ь искусств - доказательство их благородства?! Наоборот. Иначе благороднейшим из художников был бы землепашец, в чести были бы сапожник, булочник... Не знаете разве, что самая черновая хозяйственная работа всего нужней? Как нужны и сколь непочтенны горшечник и шерстобит! Толпа скорее обойдется без философских школ и воинского великолепия, чем без мясного рынка и бань! Осел нужней льва, курица нужней орла, - значит, они благородней?! Дерзкие невежды, у вас на языке всегда Аристотель, которому быть у вас во рту горше, чем в аду; боюсь, сейчас он возненавидел бы собственную руку, которой написал мало кем понятые, но затвержденные множеством глупцов книги... Часто не входить в число великих - доказательство исключительного величия!
Штирлиц перечитал последнюю фразу дважды; отчего человечество в последние годы потеряло умение чеканно формулировать мысль? Почему Петрарка или Монтень могли лить фразу, придавая ей металлическую упругость и абсолют формы, а ныне философия и литература сплошь и рядом пробавляются описательством?! Это ведь легко - связно описать, что видишь и помнишь, но истинное призвание мыслителя, если он велик, - прямо называть проблемы, подобно математику или биологу...
Штирлиц любил гадать на тех книгах, которые становились его частью, входили навсегда в сознание и сердце: раскроет страницу, прошептав предварительно ее номер и строку, упрется пальцем и прочитает вслух; так поступил и сейчас: "Не ругай стиль, прозрачный для одаренного ума, легкий для запоминания и отпугивающий для невежества, - ведь даже слово божие запрещает нам бросать святыню псам и метать бисер перед свиньями".
А что, усмехнулся Штирлиц, вполне многотолкуемая фраза; дон Мигель, мой добрый старик из Кордовы, прекрасно приложил бы ее к нынешнему литературному процессу; да и я - тоже; только Достоевский добился прижизненной славы; Пушкина топтали ногами, о Чехове говорили, как о "дешевом рассказчике, увеселяющем нуворишей", ну и мир, ну и люди!
...А что же мы с тобою будем делать в этом мире, спросил он себя. Как надо поступить, чтобы не было стыдно смотреть на свое отражение в зеркале? Времени-то в обрез! Ну, хорошо, верно, в обрез, но что я могу сделать, кроме того, что делаю?! Я жду, будь оно неладно, это ожидание...


...Ганс пришел в прокатный пункт с опозданием на двадцать минут; Штирлиц уже успел включить электрический камин, в комнате чуть потеплело; плюшевый, но в то же время ощутимо шершавый лед на оконцах перестал быть мертвенно-белым, посинел изнутри - вкрадчиво, как осенний рассвет.
- Какого черта старый идиот велел мне быть здесь к восьми?! - прохрипел Ганс, не поздоровавшись. - "Порядок, порядок, прежде всего порядок", "хайль Гитлер", "смерть финансовому капиталу, славянам, евреям и марксистам", "ни минуты опоздания, каждому свое", концлагерь, "работа делает свободным", ненавижу!
- Здравствуйте. Меня зовут Максимо Брунн. Вы мой новый шеф, нет? - спросил Штирлиц.
- Строгал я на голове всех шефов свой... Чаю дайте! Откуда я знал, что в этой паршивой стране такие морозы?! - по-прежнему ярясь, ответил Ганс.
- Возьмите кастрюльку, спуститесь вниз, наберите снега, принесите дров, растопите печурку - и через десять минут будете иметь стакан крепкого чая. Ваш родственник держит здесь "липтон" трех сортов.
Лицо Ганса, посиневшее от холода, странно вытянулось, брови поползли вверх, а глаза чуть ли не вылупились, так он растерялся ответу Штирлица.
- Вы служите у дяди Отто?
- Я подписал с ним контракт, это верно.
- Оставьте для суда "подписал контракт"! Подписал, не подписал, какое мне дело?! Вы ответьте: кто здесь кому служит?!
- Это в вашем паршивом рейхе служили, молодой человек, - тихо ответил Штирлиц. - А в этой стране заключают контракт. Здесь иная форма фашизма. Он тут народный, демократический. Понимаете? Отношения нанимателя и рабочего отличаются взаимным уважением и контролируются синдикатом, который тщательно следит за соблюдением статей контракта. Так вот, в контракте нет статьи, которая бы понуждала меня готовить вам чай. И если вы еще раз сунетесь ко мне с такой просьбой, я уйду отсюда, но вы мне уплатите неустойку за год вперед.
- Ну и валяйте! - Ганс тяжело закашлялся. - Скатертью дорога!
Штирлиц несколько недоуменно пожал плечами, набросил куртку и вышел из комнаты; на улице мело, мелкий снег был колючим. Ляжет хорошей подстилкой на поля для скоростных спусков, подумал он машинально, продержится до поздней весны, вполне можно кататься до конца сентября, пока не начнется изнуряющая октябрьская жара, канун ноябрьского лета... Сентябрь - начало весны, ну и шарик, ну и земля, крохотная - а с закавыкой. Как ни мечтают привести ее ко всеобщему, обязательному для всех порядку, - не получается, а сколько сил на это тратят, сколько людей расстреливают, какие деньги вбухивают в статьи бюджетов?!
Штирлиц зашел в бар к Манолетте; по-прежнему пусто; как он умудряется сводить концы с концами? Да и налоги платит немалые; видимо, система приучает человека к оборотистости: отстань от конкурента хоть в малости - крах, банкротство...
- Позволь мне позвонить, Манолетте?
- Можно подумать, что ты пришел только за тем, чтобы позвонить, - усмехнулся старик. - Сначала получи свой "капуччини", а потом звони, куда хочешь.
- Сегодня порядок изменим. Сначала я позвоню, а потом мы с тобой жахнем, я угощаю, ладно?
Он набрал номер Отто Вальтера; тот ответил слабым, умирающим голосом; господи, как можно так себя жалеть?! Выслушав Штирлица, разъярился, голос стал нормальным, р у б я щ и м:
- Ну-ка, дайте ему трубку, этому сукину сыну!
- Я не могу дать ему трубку, х е ф е... Я у Манолетте... Пью кофе... Он приказал мне уйти - я ушел. Приглашать его не намерен - у меня идиосинкразия к таким соплякам...
- Он не идиот, - ответил Вальтер. - Он хороший парень, только нервов не осталось, сами понимаете, чего ему стоило вырваться оттуда...
- Я не сказал, что он идиот, - Штирлиц вздохнул. - Идиосинкразия - это форма аллергии... У меня аллергия на таких нервических барчуков.
- В конце концов, вы служите у меня, Брунн. И перестаньте капризничать... Пусть его пригласит к аппарату Манолетте; дайте-ка старику трубку!
- Он моложе вас, - Штирлиц отчего-то обиделся за своего приятеля. - И не укладывается в постель, подхватив легкую простуду...
Голос Вальтера стал прежним - надтреснутым и поющим, словно на собственных похоронах:
- Доживите до моих лет. Макс! Как вам не совестно так говорить? Откуда в вашем поколении столько жестокости?
- Я всего на десять лет вас моложе, - ответил Штирлиц. - Одно поколение... Вам пятьдесят семь, мне сорок семь - какая разница?
- Огромная... Когда-нибудь поймете... Не сердитесь на молодого оболтуса... Нацисты попортили ему много крови... И дайте, пожалуйста, трубку Манолетте...
Штирлиц обернулся к бармену:
- Тебя... Он попросит, чтобы ты пригласил к телефону его родственника, паршивого барича...
Манолетте - хоть и держал в баре телефон уже четыре года - приложил трубку к плечу, как и все деревенские жители, неумело, с некоторой опаской:
- Ты еще не умер, мальчик? - прокричал он. - Вообще-то я не против! Твои близкие должны будут угостить нас вашим немецким вином, оно мне нравится, Отто!
Манолетте захохотал, пообещал сходить за Гансом и посоветовал Отто кончать игру в дурака, скоро начнется самый бизнес, а он намылился в Байрес, какой толк от эскулапов, одни расходы...


...Ганс, видимо, несколько отогрелся, потому что нос его не был уже таким синим; не глядя на Штирлица, он подошел к телефону и набрал номер:
- Ты просил меня позвонить, дядя Отто?
Видимо, то, что он услышал, заставило его крепко прижать трубку к уху и повернуться к Штирлицу и Манолетте спиной; несколько раз он хотел возразить, но, видимо, Отто Вальтер грубо его обрывал; наконец, положив трубку на стойку, Ганс, не глядя на Штирлица, сказал:
- Он просит вас к аппарату.
Голос у Отто снова был умирающий, в чем только душа держится:
- Макс, сейчас он принесет вам извинение... Выпейте с ним за мой счет и позвольте мне, наконец, заняться здоровьем, оно того заслуживает...
- Хорошо, х е ф е... Пусть извиняется при Манолетте, мы выпьем за ваш счет и попробуем вместе поработать... Но вы же меня успели немножко узнать: если ваш родственник позволит себе такой тон и впредь, то, не обижайтесь, я уйду, оттого что помню древних: если говорят, что благороднее родиться греком, чем итальянцем, так пусть добавят: почетнее быть рабом, чем господином...
Манолетте прищелкнул пальцами:
- Красиво сказано, Максимо!
Как все испанцы, он превыше всего ценил изящество слова; дело есть дело, суетная материя, тогда как фраза, произнесенная прилюдно, таящая в себе знание и многомыслие, останется в памяти навечно.
Ганси шмыгнул острым носом (Штирлицу казалось, что на кончике должна постоянно дрожать прозрачная капля; воробей, а фанаберится), откашлялся и сказал на ужасающем испанском:
- Простите меня, сеньор Брунн, я был груб, но это из-за холода...
- Да, к нашим холодам не так легко привыкнуть, - сразу же откликнулся Манолетте, достав из шкафа три высоких стакана. - Но с помощью дона Максиме вы здесь быстро освоитесь... Что будете пить?
- Вообще-то я почти не пью, - ответил Ганс, подняв на Штирлица свои маленькие пронзительно-черные глаза, словно бы моля о помощи. - У нас в семье это почиталось грехом...
- Да? - Манолетте удивился. - Вы из семьи гитлеровцев?
Ганси даже оторопел:
- Мы все были против этого чудовища! Как можно?! Мой дедушка - пастор, он ненавидел нацистов! И потом Гитлер не запрещал пить! Наоборот! Просто он сам ничего не пил... Другое дело, он преследовал джазы, потому что это американское, не позволял читать Франса и Золя - евреи. Толстого и Горького - русские, но пить он не возбранял, это неправда...
- А как с прелюбодеянием? - поинтересовался Штирлиц.
- Если вы ариец, это не очень каралось... Другое дело, славянин или еврей... Ну и, конечно, для СС это было закрыто, Гитлер требовал, чтобы коричневые члены партии соблюдали нравственный облик и хранили верность семейному очагу.
Не врет, отметил Штирлиц, а в глазах испуг, здорово, видимо, его накачал Отто, "орднунг мусс зайн"', не хами старшим, милок, не надо.
_______________

' "Во всем должен быть порядок" (нем.).


- Выпейте глоток вина, - сказал Штирлиц. - За это от дедушки не попадет...
- От дедушки ни за что не попадет, его убили нацисты, - ответил Ганс и прерывисто, совсем по-мальчишески вздохнул.
- За его светлую память, - сказал Манолетте. - Нет на свете людей более добрых, чем дедушки и бабушки...
- Налейте ему розовое - "мендосу", - попросил Штирлиц, - оно очень легкое.
Ганс выпил свой стакан неумело, залпом, видимо, решил быть мужчиной среди мужчин; обстановка к тому располагала - изразцовая печь, завывание вьюги за окном, угадывавшиеся в молочной пелене склоны гор, красные опоры подъемников, торчавшие среди разлапистых сосен, двое пожилых мужчин в грубых свитерах толстой шерсти, лица бронзовые, обветренные, в руках - спокойная надежность, в глазах - улыбка и доброта.
- Замечательное вино, господин Брунн, - сказал Ганс. - Спасибо, что вы посоветовали уважаемому сеньору налить в мой бокал именно этого розового вина... Дядя Отто сказал, что мы можем пообедать за его счет, не только выпить...
- Втроем? - поинтересовался Штирлиц.
Лицо Ганса вновь стало растерянным, совсем юношеским:
- Этого он не уточнил... Он просто сказал, чтобы мы выпили и перекусили за его счет, он возместит...
- Значит, будем обедать втроем, - заключил Штирлиц. - Не можем же мы пить втроем, а закусывать только вы и я?!
- Конечно, в этом есть определенная неловкость, но...
Штирлиц, сразу же поняв состояние Ганса, подвинул ему телефон:
- Звоните... Если ваш дядюшка ответит, что намерен расплатиться за двоих, тогда я пообедаю с Манолетте, а вы закажите себе еду за собственный счет.
- Не считайте меня полным остолопом, ладно? - Ганс снова озлился. - Я приехал из американской зоны оккупации и научился вести себя цивилизованно... В конечном счете можно предъявить дяде Отто счет за питье на троих, а обед, который мы вкусим все вместе, будет означен как угощение на две персоны.
Манолетте рассмеялся:
- У тебя пойдет дело, Ганс! Хорошо, что ты обтерся среди американцев, эти люди знают, как надо делать бузинес.
- Чем занимались в з о н е? - спросил Штирлиц.
- Чем только не занимался, - Ганс, наконец, открыто улыбнулся, и лицо его сделалось симпатичным и добрым. - Я и грузчиком был, и в газете работал, в христианской, на нее американцы сразу выдали разрешение, и экскурсоводом у тех солдат, что приезжали на воскресенья из Зальцбурга в Вену, и директором фирмы проката штатского костюма и обуви... Я, кстати, на этом и собрал деньги для поездки в Аргентину...
- Это как же? - поинтересовался Штирлиц. - Где вы доставали гражданские костюмы? Сколько? Для кого?
Ганс рассмеялся еще веселее; Штирлиц налил ему стакан вина: "Выпейте, пока Манолетте жарит мясо, можно пропустить по второму".
- Видите ли, американцам запрещено ходить по девицам легкого поведения в форме, - ответил Ганс. - А они же изголодались в своих гарнизонах... Ну, когда я нанялся экскурсоводом, я это быстренько понял и решил сделать свой бизнес... Я заметил, сеньор Манолетте называет д е л о "бузинесом", - это он так шутит?
- Нет, - ответил Штирлиц, - многие испанцы именно так произносят это американское слово...
- "Бузинес", - рассмеялся Ганс и выцедил второй стакан, заметно охмелев. - Я набрал костюмов, ботинок, пальто и рубашек у всех знакомых... Каждому платил процент с выручки: дал три костюма и три пальто - получи пять процентов, дал десять - вот твои семь. Я хорошо на этом заработал, только потом американская комендатура просекла, меня должны были дернуть, но я вовремя слинял в деревню.
Между прочим, парень подал неплохую идею, подумал Штирлиц. На заработанные деньги я могу купить лыжи и ботинки, будем сдавать их в нашем бюро проката, а мне платят процент; без денег я больше ничего не смогу поделать; надо слетать к Кемпу в Кордову, пора отправиться в Байрес, время думать, как наладить связь с Роумэном...
- Слушайте-ка, Ганс, я тут поднакопил денег, думаю купить инвентарь... Дам на прокат в ваш центр, будете платить мне семьдесят процентов, идет?
- Двадцать, - спокойно ответил Ганс, но лицо его снова словно бы замерзло. - Дядина фирма престижна, к нему приходят сорок человек в день, я посмотрел расходные книги... Вы окупите затраты за полгода, потом пойдет чистая прибыль, за престиж платят, господин Брунн.
- Послушай, мальчик... Кстати, сколько тебе лет?
- Двадцать два...
- Хм... Выглядишь на восемнадцать... Воевал?
- Я играл в астигматизм... Вчистую, конечно, не списали, коричневые сволочи имели особый нюх на тех, кто норовил обойти их на повороте, но я служил при кухне, только поэтому и не сдох...
- Где воевал?
- Я ж говорю - при кухне... Сначала мы стояли во Львове, оттуда ушли в Братиславу, а уж из Праги я дал стрекача, когда все начало рушиться.
- Во время восстания?
- Нет, все, кто попал в ту мясорубку, погибли... Я почувствовал загодя, что оно начинается, ну и дал деру...
- Так вот, дорогой Ганс... Я ценю толковых молодых людей, понюхавших войну, я принимаю условия игры, которые ты мне предлагаешь, но хочу сказать следующее: двадцать процентов за использование моего инвентаря - это совершенно несерьезно... Ты же имеешь дело не с голодным австрийцем, а с вполне сытым янки, который знает твой язык, как свой... Я понимаю, что ты не хочешь платить налоги, - если поставишь в бюро проката мои лыжи, придется слюнявить большие отчисления в казну, зачем? Чем больше приток лыжников, тем выше налоги, все по правилам, никто не спорит... Но здесь инспекция по доходам смотрит за всем, кроме как за лыжами... Здешним боссам выгодно сделать Барилоче горнолыжным курортом для всей Южной Америки, поэтому лет пять ты с дядей будешь в полном порядке... Поэтому платить ты мне будешь пятьдесят процентов... Это по-божески...
- Во-первых, я не собираюсь торчать в этой дыре больше двух лет, господин Брунн. Мне хватит двух лет, чтобы собрать золотишка и вернуться в Европу, - я намерен открыть свое горнолыжное дело в Альпах... Во-вторых, пятьдесят процентов совершенно нереальны, потому что я так или иначе буду рисковать, а в случае проверки штраф придется платить мне, содиректору, а не дяде или вам... Поэтому мое последнее предложение: тридцать процентов. Или работайте этот год, пока не истечет контракт, и открывайте свое дело, никто вам не мешает...
- Ты же прекрасно понимаешь, Ганс, что для своего дела нужны ссуда в банке, человек, сидящий на выдаче инвентаря, проводник и инструктор. При этом я должен приобрести лицензию, а это тысяча баков, как минимум... Инструкторов здесь мало, очень мало, поэтому если я, обидевшись, уйду, делу дяди Отто будет нанесен ущерб... Подумай об этом... Посоветуйся с ним, ты ведь будешь провожать его на поезд, нет? Назови ему сорок пять процентов как последнюю цифру, ладно?
Ганс покачал головой:
- Господин Брунн, я запомнил ваш первый урок: вы никуда не уйдете до тех пор, пока не истечет годовой контракт, так что не пугайте меня. Просто из симпатии к вам, не консультируя этот вопрос с дядей Отто, - прибыль-то с вас буду получать я, а не он, и вы прекрасно об этом знаете, - я даю вам тридцать пять процентов.


Люси Фрэн,
Киностудия "Твэнти сенчури Фокс".
Голливуд,
США

Уважаемая мисс Фрэн!
Поскольку я довольно долго живу в Пуэрто-Монт, одном из самых
уникальных уголков Тихоокеанского побережья Чили, где еще по сю пору
можно мило побеседовать с настоящими индейцами, где рыбалка
значительно более интересна, чем в Перу или на Кубе, а переход через
Анды, отстоящие всего в тридцати милях от города, может стать
незабываемым путешествием, я решила обратиться к Вам с предложением:
поскольку наша небольшая фирма "Эксперимэнтл синема инкорпорэйтед" не
в силах снять здесь игровой фильм по мотивам Майн Рида, может быть.
Ваша мощная корпорация найдет возможность ознакомиться со здешними
местами (жилье и проезд в этом районе мы берем на себя) и затем
согласится поддержать нас в новых начинаниях?

Сердечно Ваша
Сьюзан Джилберт,
вице-президент "Эксперимэнтл синема инк.",
Пуэрто-Монт, почтовый ящик 2177, Чили.


Получив письмо с обратным адресом неведомой "Синема инк.", Люси зашла к Спарку и молча положила конверт на его стол:
- Тебя это по-прежнему интересует, малыш?


Н у ж н ы й текст был написан бесцветным луковым раствором, проявился моментально, стоило только прогладить утюгом:
Дорогой друг, я продолжаю поиск в следующих направлениях, одно из которых оказалось несколько неожиданным:
1. Дело в том, что судьба немцев, живших в Никарагуа, резко отличается от той, которая благоприятствовала им в Аргентине, Бразилии, Чили после того, как началась война против стран "оси".
Абсолютно все немцы Никарагуа - вне зависимости от того, были они членами НСДАП или антифашистами-эмигрантами, - были насильственно депортированы в США. Их дома, кофейные плантации, магазины и отели захватил президент Сомоса.
Таким образом, среди никарагуанских немцев мы вправе искать тех, кто сможет оказать посильную помощь в нашей деятельности по выявлению всей нацистской цепи на юге континента.
Всякий деловой контакт с немецкими антифашистами, бежавшими в Аргентину еще в начале тридцатых годов, невозможен, поскольку за ними поставлена слежка, как за красными. Материалы о никарагуанских немцах - после того, как закончу сбор данных и обработаю их, - будет отправлен Вам.
2. Во время посещения местной библиотеки я натолкнулся на дело о похищении ребенка великого американского летчика Чарльза Линдберга. Сначала я прочитал это как забытую сенсацию, а потом начал мучительно вспоминать, в связи с чем я так хорошо помню эту фамилию. Не могу утверждать наверняка, но мне кажется, что Мюллер имел к этому какое-то отношение, что-то проскальзывало в архивах криминальной полиции за тридцать третий или тридцать четвертый годы. Там же, в архивах, которые хранятся на западе Германии, скорее всего в Мюнхене, должны быть документы, также касающиеся Мюллера, в связи с делом Кисселя, личного охранника фюрера, а также материалы по убийству министра иностранных дел Веймарской республики Вальтера Ратенау. Эти дела - если их найти в архивах и заполучить в нашу собственность - произведут шок на каждого, кто с ними ознакомится. Такого рода документы - если они сохранились - позволят нам выйти на самую верхушку нацистов, скрывшихся здесь.
Более того.
В нацистских, эмигрантских кругах говорят, что могила в Берлине, на которой выбито имя Мюллера, является фикцией: либо гроб пуст, либо в нем покоятся останки совершенно другого человека. Полагаю целесообразным сообщить об этом в Лондон Майклу Сэмэлу.
Написано: "во многие знания многие печали". Позволю себе перефразировать: "во многие знания - динамит".
Если бы мы смогли поработать в Европе, - по тем направлениям, которые я обозначил, - убежден, информация окажется безмерно полезной делу борьбы против последышей фюрера.
3. Адрес и телефон Риктера я выяснил. Считаю преждевременным проводить с ним беседу, поскольку жду Ваших данных из Европы, они позволят мне осуществить задуманное, если, конечно, я нахожусь на верном пути в моем поиске.
4. Все более и более загадочной становится для меня Вилла Хенераль Бельграно. Об этом месте в горах, неподалеку от Кордовы, здешние нацисты говорят шепотом, с особым почтением.
Полагаю возможным встретить там кого-то из прежних знакомых, но делать это можно и нужно лишь после того, как мы получим информацию из Европы. Такого рода "архивная информация" станет оружием более действенным, чем пулемет или даже орудие; повторяю: "во многие знания - динамит".
5. Более всего я страшусь того, что Вы решите - после нокаута, нанесенного нам, - считать всю схватку проигранной. И отойдете от дела. Тогда, конечно, моя миссия здесь кончена. Один я ничего не смогу сделать.
Убежден, что, несмотря на тот удар, который нам смогли нанести, ситуация не безнадежна, шансы на победу есть, и они отнюдь не малые.
6. Поскольку в ближайшие месяцы предполагается новый тур переговоров между "Дженерал электрик" и службами Перона, я очень жду Ваших материалов из Европы именно в течение этого времени, чтобы иметь возможность оперировать ими с сотрудниками "Дженерал электрик", которые не могут быть равнодушны к "атомному проекту" Риктера.
7. Что же касается самого "проекта", то он закамуфлирован так надежно и охраняется столь квалифицированно, что я не имею возможности к нему приблизиться, не расшифровывая себя. Порою я чувствую за собой слежку, но, полагаю, это профилактика, проводимая секретной службой Перона по отношению ко всем иностранцам, проживающим в стране. Тем не менее я проявляю крайнюю осторожность и всю информацию получаю в ночных барах и пивных, вслушиваясь в разговоры эмигрантов: "во многие знания - динамит". И, увы, печали.
Буду рад получить от Вас известие.

Очень жду.
Искренне
"М".



РОУМЭН (Голливуд, сорок седьмой) __________________________________________________________________________

В Голливуде теперь чувствовалось ощущение чего-то безвозвратно утерянного: редко появлялся на людях Чаплин, не было ни Брехта, ни Эйслера, ни Марлен Дитрих; перестал приезжать Фейхтвангер, хотя раньше был здесь частым гостем. И хотя каждый день то в "Плазе", то на "Биверли хилз" устраивались приемы, где блистали звезды экрана во главе с Адольфом Менжу, Джеймсом Кегни и Робертом Тейлором, того постоянного праздника, который царил здесь раньше, не было, он казался безвозвратно утерянным.
Все было, как прежде, казалось бы, - и безудержное веселье во время полуночных гала-концертов, и блицы фотокорреспондентов, и песни Фрэнка Синатры, прерывавшиеся визгом и свистом собравшихся (визжали женщины, свистели - высшая форма похвалы - джентльмены во фраках), и танцы негритянского трио "Старз" из Нью-Орлеана, - но в городе, тем не менее, царило таинственное ощущение п о т е р и. Песни были чересчур сентиментальны, танцы излишне экзальтированы, веселье грубо показным, п р у щ и м. Так бывает на православных поминках, когда выпили по третьей и слезы уступили место смеху, который - если внимательно всмотреться в него и вслушаться - был истеричным, н а п р е д е л е.
Роумэн теперь бывал практически на всех гала-приемах, - Спарк пристроил его на киностудию "Юниверсал" ассистентом продюсера, платили вполне сносно, дом арендовывать не стал, поселился с Кристой в Лос-Анджелесе, на третьем этаже большого, но, тем не менее, вполне престижного дома.
Когда Спарк позвонил ему и сказал, что можно взять в рассрочку коттедж на сто двадцатой улице, Роумэн усмехнулся:
- Знаешь, старик, поскольку любимая поехала за покупками, скажу тебе честно: праздник кончился, начались будни, песня сделалась бытом. Я благодарен Кристе, только из-за нее я снова стал мужиком, и я хочу тот к о н ч и к, который мне отпущен, прожить в свое удовольствие... Наш друг сломал меня, понимаешь? Я треснул. Пополам. Вот так. И я хочу класть в кровать девок, пить виски на приемах и ждать, когда перевалю за пятьдесят... К старости надо готовить себя загодя... Я бы продолжал делать м о е дело, но я подписал капитуляцию, и ты знаешь, почему... А те, которые разгромлены, имеют право на все. "Дорога из Голливуда в Лос-Анджелес трудная, пробки, задержался, что делать, прости, родная..." Только не строй брезгливую гримасу, ладно?! Не надо, ты рожден святым, ну и будь им. А я из породы хулиганов, не устраиваю, порви со мной отношения...
- Ты думаешь, я поверил хоть одному твоему слову, Пол? Ты просто крепко жахнул и несешь чепуху.
- Готов тебе поклясться, что сегодня еще не пил...
- Значит, перепил вчера.
- Тебе хочется, чтобы было так?
- Да, мне так хочется.
- Ну и считай, что это так на самом деле... Чего не сделаешь для друга...
- Ты плохо говоришь. Пол.
- Ну и что?
- С твоим делом не все потеряно...
- С "моим". Значит, твоим оно никогда не было?
- Я плохо сказал, не сердись... С н а ш и м делом не все еще потеряно...
- Ты хочешь, чтобы мальчики исчезли снова? Только если это случится, ты их больше никогда не увидишь. Фото убитых младенцев напечатает пресса, после того как исполнители передадут Макайру подлинники!
- Что ты болтаешь?! - разъярился Спарк. - Мы же говорим по телефону!
- Я понимаю, что мы не шепчемся! И я знаю, что мои разговоры прослушиваются! Тем лучше! Значит, эта свинья Макайр торжествует победу! Значит, он не будет строить мне пакостей! И тебе, кстати говоря, тоже!
- Я думал, что после пережитой трагедии мы станем еще ближе друг другу. Пол...
- Спарк, запомни, руководители разгромленных союзных армий перестают здороваться, потому что им стыдно смотреть в глаза друг другу. Мне стыдно смотреть тебе в глаза, понимаешь? Мне стыдно смотреть в глаза Кристе! Я избегаю видеть Элизабет, потому что оказался банкротом... Я б а н к р о т! Вот и все! Пройдут годы, прежде чем я снова понадоблюсь этой стране! Но это будут трудные годы, а я хочу взять свое, чтоб не было так дерьмово, когда навалится старость.
- Я хочу встретиться с тобой, Пол.
- Только не говори как заправский квакер, ладно? Сегодня гала-прием в "Президенте", приезжай, выпьем, - и, не дождавшись ответа, положил трубку.


...Криста вернулась через полчаса; в ее облике угадывалась усталость, под глазами залегли тени, что делало лицо одухотворенным, исполненным постоянного внутреннего напряжения.
- Ты голоден, милый? Сейчас я сделаю тебе хороший стэйк, потерпишь десять минут? - спросила она Роумэна.
- Нет. Я еду на р а б о т у... Там хорошо кормят... На г а л а дают стэйки и виски. И много овощей - для тех, кто хочет похудеть.
- Ты выглядишь измученным.
- О, нет, я в хорошей форме, тебе просто кажется...
- Не приглашаешь меня с собою?
- Тебе там не понравится, родная. Ты не любишь этих людей. Я тоже их не очень-то жалую, зато именно на гала-приемах можно договориться с суперактером и пригласить на роль, уломав его на пару десятков тысяч баков - тоже деньги... Мы же уговорились: еще два-три года, я собираю деньги, мы летим на Гавайи, покупаем там землю, строим дом и шлем все к чертовой матери...
- Я не могу тебе помочь на этих проклятых гала-приемах выбивать баки из капризных суперактеров? - Криста вымученно улыбнулась.
- Я не монстр, - ответил Роумэн. - Это плохо - обижать актеров, они - художники, их и так все обманывают, а тебе они сразу поддадутся... Я уговариваю их взять то, что им полагается, и ни баком больше... Если хочешь видеть, как я с ними хитрю, - едем, только надо ли тебе это?
- Кого ты сегодня станешь призывать к справедливости? Мужчину или женщину?
- Всех, кто попадет под руку.
- Сделать кофе?
- Нет, родная, не хочу.
- Сердце не болит?
- Работает, как часы фирмы "Павел Буре".
- Слава богу... Меняется погода, я очень боялась, что у тебя замолотит заячий хвостик...
- Ты давно не называла мое сердце заячьим хвостиком...
- Ты просто забыл, - Криста улыбнулась, наблюдая за тем, как Роумэн надевал черную узенькую "бабочку". - Я тебе говорила это вчера.
- А я уже спал... Я стал очень уставать и поэтому засыпаю в одну минуту... Старик, я же тебя предупреждал...
Криста подошла к нему, положила руки на плечи, поднялась на мысочки, потянулась губами к его осунувшемуся, сильно постаревшему лицу:
- Ты сердишься на меня, любовь? Скажи - за что? Я не нахожу себе места...
Роумэн прикоснулся к ее выпуклому лбу, усыпанному веснушками, холодными губами, закрыл глаза, потерся носом об нос и пошел к двери; на пороге, не оборачиваясь, сказал:
- Если не приеду - не волнуйся, значит, перепил и остался в Голливуде.
- Ой, пожалуйста, не оставайся в Голливуде! Мне так страшно одной.
Вздохнув, Роумэн ответил:
- К сожалению, тебе нечего бояться, девочка. Я раздавлен и поэтому никому больше не нужен. Как и ты. Да здравствует спокойная жизнь обывателей, никаких волнений и забот... Я позвоню. Целую, девочка...


...Режиссер Гриссар - после того, как приглашенные отсиживали за столом, - собирал вокруг себя толпу завороженных слушателей; хотя фильмы его не блистали, с е р е д н я ч о к, но манера говорить, неожиданность мыслей были порою любопытны.
Особенно много среди его слушателей было актрис, - он обладал какой-то притягивающей силой, женщины льнули к нему, глядели влюбленными глазами, боясь пропустить хоть единое слово; часто рядом с ним стоял певец и актер Фрэнк Синатра, улыбался и молчал, любуясь Гриссаром.
Сегодня, когда собравшимся был представлен фильм Дорбинкса (абсолютная мура, но касса обеспечена), после того, как наемные критики прочитали эссе "об откровении американского кинематографа, который начал новую спираль развития", после представления ведущих актеров (Хамфри Богарт сыграл хорошо, но он, подумал Роумэн, может сыграть стул, коня, дождь, актер гениальный, нет слов), после того как триста приглашенных расселись за п-образный стол и быстро управились с дежурными стэйками, фруктами и вином, Джо Гриссар поднялся со своего места, взяв под руку молоденькую актрисульку; он был убежден, что через десять минут вокруг него соберется толпа; он не ошибся.
- Я смотрел на ваше лицо, - говорил Гриссар актрисе, - я глядел на вас все то время, что мы провели в сборище снобов, которые должны оплатить рекламу картины Дорбинкса, и думал о том, что именно вы нужны мне в моем новом фильме "Откровение от Джироламо Савонаролы"... Да, да, я начинаю эту работу... В ней будет постоянный камертон: лицо женщины - дочери, матери, любимой... Сквозь весь фильм - набатно, символом тревоги и любви - лицо прекрасной женщины... Я приглашаю вас... Вас зовут Джесси, да?
- Пусть так, - улыбнулась женщина (у нее ямочки, как у Кристы, подумал Роумэн, подходя к Гриссару: ему был нужен этот человек, он много узнал о нем за последние месяцы, а главное - понял, что Гриссар связан с Фрэнком Синатрой, очень важная связь). - Хотя в приходских книгах я записана Жозефиной...
- Вы помните, на чем состоялся Савонарола? - не услыхав даже ее ответа, продолжил режиссер. - Как всякий гений, он появился на стыке двух эпох, а трагический уход Лоренцо Медичи, первого гражданина Флоренции, столицы Возрождения, не мог не породить кризиса - смена власти в условиях абсолютизма духа всегда кризисна, а ее последствия непредсказуемы... Вы, конечно, помните, что аристократ Медичи окончил "Платоновскую академию" и был высоким эрудитом, за его столом собирались выдающиеся умы той поры, Боттичелли считал за счастье беседовать с ним о гении Джотто; Медичи был первым правителем в Италии, кто назвал Данте гением, не меньшим, чем Вергилий, а ведь деспотизм отмечен именно тем, что понуждает преклоняться перед древними, отвергая современников... Мой фильм будет начинаться с того, как в дружеском застолье Лоренцо Медичи читает свои стихи, на него влюбленно смотрит жена, кроткая и нежная Клариса Орсинни, подле него сидит женщина, которую любит он, зеленоглазая Бартоломеа деи Нази, а напротив восседает ее муж, Донато Бенчи, который знает, кто любит ту, что живет с ним под одной крышей, и Клариса Медичи знает это, но она полна нежности к той, с кем ее муж чувствует себя счастливым и сильным... Медичи читает стихи о юноше, который был рожден некрасивым, полуглухим, со слабым зрением; в смачных выражениях, угодных нраву простолюдинов; он читает, как этот юноша замахнулся на изначалие природы, стал терзать свое тело гимнастическими упражнениями и сделался, наконец, лучшим наездником Флоренции, непревзойденным охотником, гимнастом и танцором... Медичи кончает читать, рассмеявшись чему-то своему, оглядывает лица приглашенных поэтов и художников, но внезапно странная гримаса гнева перекашивает его угреватое лицо с подслеповатыми, гноящимися глазами, он взмахивает руками, словно бы ловя воздух, которого ему не хватает, валится головой на стол, разбив висок о золотой кубок с вином, стоявший перед ним...
- Кубок был серебряным, - шепнул Роумэн Фрэнку Синатре; тот внимательно его оглядел, кивнув: "Да, да, верно, серебряным, с этрусской чеканкой"; он плохо знает Медичи, отметил Роумэн, но отменно сочиняет человека, значит, настоящий художник, кубок-то действительно был золотым.
Толпа жарко о б н я л а Гриссара; как и всякий артист, он ощущал тех, кто внимал ему; искусство - это пророчество, только выражается чувством, а не логикой, или - точнее - чувственной логикой.
- Когда Медичи подняли, - продолжал между тем Гриссар, - осторожно перенесли в опочивальню, он, ощущая в груди п е к л о, прошептал: "Приведите ко мне Савонаролу". И монах пришел к умирающему: поэт-тиран решил исповедаться у Савонаролы, который всем своим духом не принимал ту культуру, которой так поклонялся Лоренцо Медичи... Тогда-то на экране и возникает первый раз скорбное лицо матери-дочери-любимой - всепонимающее, трагичное, бессловесное, вобравшее в себя знание и боль веков... А сразу же после этого видения, которое пройдет через весь фильм, - статика, еще более подчеркивающая динамизм действия, - я покажу, как молния разбивает фонарь на куполе Бруннелеско и камни падают рядом с входом во дворец Медичи - а это страшное предзнаменование грядущей беды; и мудрый циник, а потому - провидец, доктор П. Леони из Сполето, поняв, что часы мецената Медичи сочтены, бросается в колодец и тонет, предпочитая смерть жизни в вате, то есть в холодной и безвоздушной тишине, которая обычно следует за годами взлета культуры и мысли... Медичи знал, что Савонарола проповедует в монастыре против него, против его в о л ь н о с т е й, против того, что он любит жену друга, изменяя ей с тою, с кем его освятили браком, он понимал, что монаху противны его пиршества с философами, подвергавшими осмеянию не папство, - Савонарола и сам его презирал, - но догматы религии, он отдавал себе отчет, как ненавистно фанату веры его дружество с художниками, рисующими обнаженную натуру, - а что может быть греховнее т е л а?!
"За что ты зовешь людей к бунту против меня? - прошептал Медичи. - Чем я прогневил тебя?"
"Любимый брат, я молю у бога выздоровления тебе, - ответил Савонарола, - однако оно не настанет, если ты не отречешься от буйства плоти и веселья, от развратных маскарадов и громкой всепозволенности, ощущаемой твоими пьяными поэтами... Мир рожден для схимы, тишины и благости, только тогда несчастным откроется царство божие". - "А ты был там? - усмехнулся Медичи. - Ты его видел? Я хочу дать радость людям творчества здесь, на этой грешной земле, а ты сулишь им, чего сам не видел. Реальность - это то, что можно пощупать, вкусить, увидеть". - "Ты богохульствуешь, Лоренцо Медичи, ты живешь на потребу себе". - "А ты?" - "Я отдаю себя людям". - "Это как?" - "А так, что мне не нужны застолья, словеса, женщины, мне нужна лишь одна справедливость". - "А разве человек может быть мерилом справедливости? Почему гениальный Боттичелли тянется ко мне, а на твои проповеди не ходит?" - "Потому что он дитя искусств, и он дает людям ложные ориентиры, он плохой навигатор, им движет собственное Я, а не царственная множественность Мы". - "Значит, ты выражаешь желания множественного Мы, а я служу бренному человеку, его одинокому, скорбному Я?" - "Я - это дьявол, Лоренцо Медичи, а Мы - бог". - "Мы состоим из бесчисленных Я, монах. Справедливость - это хорошо, тем более правда, но ни того, ни другого нельзя достигнуть, можно лишь приблизиться к ним... И чем четче будет выявлено каждое Я, тем вероятнее приближение... Ты взял на себя право учить всех добру - это опасно... Предостерегай от зла - нет ничего важнее для монаха, чем это... Ты лишен радостей жизни, ты воспитан в схиме, как же ты можешь знать, что такое правда и счастье"? - "Я верю в слово божие - это счастье и правда, а ты глумишься над ним, ставишь себя с ним вровень, живешь всепозволительно, не ограничиваешь желания, поэтому и умрешь". - "Я умру, это верно, я скоро умру, но я умру не так, как ты, ибо тебя распнут за то, что ты рьяно и жестоко насаждаешь справедливость, а это вроде как служить сатане; справедливости угодна доброта и позволенность мыслить иначе, чем ты. Подумай о моих словах, несчастный монах, иначе ты принесешь много горя людям, нет ничего страшнее добрых фанатиков, которые сулят счастье взамен слепого послушания; Платон только потому и остался в памяти людей, что он исповедовал спор разных позиций".
- С этим и умер Медичи, - после долгой, томительной паузы закончил режиссер. - А Савонарола, проведший семь лет в доминиканском монастыре, умертвив свою плоть, живший словом Библии и видением равенства всех перед богом, начал бунт против папства - во имя истинной веры; он мечтал превратить идеал в существующее, сделать его материей, но разве такое возможно? Он, настоятель собора Святого Марка, построенного дедом Медичи, не дал меценату Лоренцо последнего напутствия, ибо г р е х о в н о с т ь радости земной была ему вчуже... Каждый, кто падет с женщиной, - заслуживает казни; каждый, кто пригубил кубок, - попадет в ад; каждый, кто живет своей мыслью, а не строкой писания, - сын сатаны! Разве добро может быть судией?!
- А если зло? - спросил Роумэн; поскольку режиссер был зажат потной, а л ч н о внимавшей ему толпой, на Пола зашикали; Джо Гриссар, тем не менее, обернулся к Роумэну, посмотрел на него с нескрываемым интересом и, улыбнувшись Фрэнку Синатре, спросил:
- Вы имеете в виду здешние процессы против Брехта и Эйслера? Я вас верно понял?
- Не только здесь, - ответил Роумэн, чувствуя на себе взгляд Синатры. - В Европе тоже хватало такого рода процессов.
- В моей новой ленте будет очень жесткий финал, - ответил Гриссар. - На фоне безмолвного лица очаровательной и кроткой Жозефины, - он мягко улыбнулся актрисе и вытер свое мясистое лицо громадной ладонью, - диктор сухо прочитает: "Папа Юлий Второй решил канонизировать Савонаролу, несмотря на то что тот был сожжен его предшественниками как еретик; Рафаэль сделал его портрет; папа Павел Четвертый, вычеркнув всего несколько строк, позволил цензуре дать штамп на опубликование проповедей бунтовщика, - новой власти угодны погибшие бунтовщики, которые восставали против роскоши и свободомыслия единиц во имя справедливости для всех, что, конечно же, невозможно..."
- Давайте я сыграю у вас Боттичелли, - посмеялся Роумэн. - Это мой любимый художник, а ведь при этом, говорят, он был связан с тайным орденом мстителей...
Гриссар переглянулся с Синатрой и, рассекая толпу как дредноут, двинулся к нему:
- Представьте, вы мне нужны...


...Он снимал трехкомнатный номер в "Плазе"; мебель была атласно-белой; на полу валялись книги, грязные рубашки, страницы рукописей; Жозефина сразу же занялась баром, достала стаканы, бутылки, фисташки и соленое печенье.
- Ваши реплики понравились мне, - повторил Гриссар. - Синатре, кстати, тоже. А он - умница. Кто вы по образованию?
- Юрист, кто ж еще? - ответил Роумэн. - Немножко, конечно, историк, без этого в наш век нельзя.
- В наш век можно все, - сказал Гриссар. - Мы вступили в полосу всепозволенности, это - предтеча конца света.
- Слушайте, а зачем вы рассыпаете жемчуг перед здешними... людьми? Они же малообразованны! У кого есть гран таланта - подметки срежет, унесет в клюве идею, вы же рассказали поразительные эпизоды, - ставь камеру и снимай фильм.
- А кто будет играть? - Гриссар пожал плечами. - Жозефина? Я буду ее снимать, но играть она не может, правда, крошка?
- Почему? Я снималась в двадцати картинах...
- Снимись в одной, но под фамилией Мэри Пикфорд... Или Вивиан Ли... Или Феры Мареской...
- Кто это? - спросил Роумэн.
- Я смотрел фильм в русском консульстве... Во время войны, когда мы дружили... Я забыл название... У русских нет кассовых названий, кроме "Броненосца "Потемкина"", - хоть что-то связанное с баталиями, выстрелами, морским сражением... Это прекрасная актриса, у нее лицо морщится, как от боли, когда при ней говорят что-то такое, что оскорбляет в ней женщину... Такое нельзя сыграть, это - врожденное, от бога.
- А кто вы по профессии, мистер Гриссар?
- Джо. Этого достаточно, Джо, - и хватит...
- Я Пол. Тоже неплохо звучит, а?
- Мне прекрасно известно, кто вы. Пол. На вас в "Юниверсал" показывают пальцем: штатный осведомитель ФБР, прислан смотреть за левыми интеллектуалами...
Роумэн сломался пополам, замотал головой, потом пояснил:
- Это я так смеюсь... Хм... Вообще-то я служил в разведке, забрасывался в тыл к наци, но ФБР... Жуть какая! Они костоломы, я ни за что не буду на них работать...
- Жаль. Я бы с радостью снял фильм "Осведомитель"... У вас умные, печальные глаза, вы служите злу, хотя сами полностью на стороне добра...
- Снимайте меня в фильме об осведомителе налогового управления... Или агенте, неважно. Есть хорошее начало, продам задешево...
- Покупаю.
Подошла Жозефина, принесла виски со льдом, фисташки, сухарики; Роумэн вытащил пальцем из стакана лед (привык в Испании), бросил его на пушистый белый ковер, не отводя глаз от лица режиссера, и, чокнувшись с ф а р ф о р о в о й актрисулей, продолжил:
- Ну, так вот... Агент налогового ведомства вытоптал одного подонка, надел на него наручники и привез в управление: "Послушай, парень, советую тебе добром, - говори всю правду, понял?" - "Понял". - "Ты Джек Смит?" - "Да". - "Ты платишь налог с трех тысяч долларов?" - "Да". - "А на какие же ты шиши, сука паршивая, купил жене новую модель "Бьюика", сыну - трехэтажный дом, а дочери - колье за тридцать пять тысяч?! Ты знаешь, что укрывательство доходов по федеральному закону карается десятилетним тюремным заключением?!" - "А я ничего не укрываю". - "Откуда деньги?! Нашел клад?!" - "Нет, клада не находил. Я м а ж у". - "То есть?!" - "А очень просто: вот я сейчас предлагаю вам м а з у на тысячу баков, что, не сходя с места, укушу свой левый глаз". - "Но, но, не дури!" - "Я серьезно", - ответил Смит и вытащил десять бумажек по стольнику каждая. Тогда и агент положил свою тысячу. Смит достал свой глаз - он у него стеклянный, - укусил его и водрузил на место. - "А могу п о м а з а т ь на две тысячи, что укушу правый глаз". Агент решил, что это блеф, он же зрячий, этот Смит, и выложил чек на две косых. Тогда Смит вытащил изо рта протез и укусил правый глаз - челюсть-то вставная! Положил деньги в карман и заключает: "У меня есть еще одна м а з а, только очень рискованная, так что больше тысячи я на нее не ставлю". - "Это какая же, проходимец?!" - "Я могу вас описать духами "шанель" номер пятнадцать... Не всегда получается, но из уважения к вам рискну". Ладно, поспорили, Смит поднялся и уделал агента с головы до ног; тот понюхал и зарычал: "Скотина, но ведь это не "шанель", а моча!" - "Верно, - согласился Смит, - берите назад свою тысячу, у вас я выиграл всего две и у вашего босса пять тысяч: с ним я поспорил, что описаю вас с головы до ног при вашем полнейшем согласии, - видите, он в окне корчится от смеха... Вот так и живу. Если я нарушаю закон - укажите статью и параграф, а так - до свидания! Урон, который вы мне нанесли незаконным задержанием, я возмещу через суд, честь имею".
Гриссар закурил толстенную сигару:
- Какого черта вы работаете в "Юниверсал"? Разве это фирма для вас?
- Я бы с радостью перешел к вам.
- Да, но у меня нет фирмы, - Гриссар обнял Жозефину, мягко подвинув ее к своему необъятному торсу. - Когда м ы с маленькой разбогатеем на фильме о Верди, я открою фирму...
- Почему Верди? - удивился Роумэн. - Вы же готовите ленту о Савонароле?!
- Нет, Савонарола - для публики... Пусть журналисты нагнетают страсти, а критики готовятся втоптать меня в асфальт... Вообще-то я хочу сделать нежный и грустный фильм о великом итальянце, которого подкармливала мафия...
- Значит, про осведомителя не будете? Жаль. А то могу продать еще пару сюжетов о шпионах. Я же сидел у Гитлера в концлагере, есть о чем порассказать...
- Ох, как интересно, - сказала Жозефина. - Мой брат был на фронте, я обожаю слушать рассказы про то, как дерутся мужчины...
Роумэн оглядел ее кукольную фигурку:
- Если бы вы пригласили сюда подружку, похожую на вас, я бы с радостью рассказывал вам про то, как дерутся мужчины, до самого утра... Пока вам бы не захотелось, чтоб мужчины стали вас баюкать...
Жозефина оценивающе оглядела Роумэна, спросила, как его надо представить, поинтересовалась, кто оплатит такси (подружка жила на другом конце города), и, удовлетворенно кивнув, когда Пол ответил, что работает помощником продюсера и такси оплатит в оба конца (если возникнет необходимость в возвращении), пошла к телефону - такому же старинному, перламутровому, вычурному, как и мебель в президентском номере режиссера...
- Знаете что, Джо, - сказал Роумэн, по-прежнему разглядывая Жозефину, стоявшую возле телефона в позе, которая должна будить желание, - все эти "Верди", "Осведомители", "Савонаролы" хороши для упражнений. Реальные баки может дать супербоевик, а он у меня в голове.
- Вы же не станете говорить об этом без юриста, - усмехнулся Гриссар. - И правильно сделаете... Я все сопру... Нравится девочка?
- Хороша.
- Так берите ее себе... Я не по этой части... Меня больше привлекают мужчины с героической биографией и ранней сединой...
- Увы, ничем не могу помочь, - вздохнул Роумэн. - Я этого не понимаю...
- Я же вас не неволю. И пригласил вас не поэтому... Правда, мне понравились ваши реплики, в них есть нечто трагическое, то есть возвышенное над уровнем среднего мышления собирающихся в "Плазе"... Хорошо, что вы сразу все поставили на свои места, из нас делают каких-то монстров, а мы нормальные люди, такие же мужчины, но испытывающие влечение к силе, а не покорности... Что за идея? Нет, нет, просто тема... Тему можете назвать?
- Могу. "Коза ностра"'.
_______________

' Американская мафия.


Гриссар досадливо махнул рукой:
- Это уже было... Время фильмов о буттлегерах кончилось, нужны другие песни: козни Кремля, жизнь Сталина, самоубийство Анны Павловой...
- Она умерла от ангины...
- И вы этому верите? Ни один художник - если он художник - не умирал от простуды. Она ушла из жизни именно тогда, когда это полагается делать балерине...
- Сюжет я могу рассказать только при юристе, - повторил Роумэн. - Потому что он стоит денег. Поверьте, я отдал разведке жизнь, будь она трижды неладна.
- Вы клянете жизнь?
- Я кляну разведку, мою долбанную профессию...
- Сколько стоит сюжет?
- Три тысячи.
Гриссар поднялся, отошел к стене, тронул подрамник старинной картины; что-то пискнуло и зазвенело, потом картина сползла вправо, открыв дверцу сейфа; поставив сумму цифр, Гриссар отпер дверь, достал несколько пачек долларовых купюр, пересчитал их и одну, тоненькую, положил на стол перед Роумэном:
- Здесь тысяча, это хорошие деньги, а если я пойму, что вы сможете написать так, чтобы мне было интересно работать, - доплачу еще девять...


Подружка Жозефины оказалась стройной, черноглазой и веснушчатой.
Господи, снова вызвали мой "тип", подумал Роумэн, но ведь не Гриссар ко мне подходил и не эта самая потаскушка Жозефина, а я, мне надо раствориться в этом долбанном мире кино, чтобы понять его насквозь; не она предложила мне девку, а я попросил себе подружку; господи, неужели в этом мире действительно никому нельзя верить?!
Пили до утра; Гриссар уснул на диване, шепнув Роумэну:
- Идите с ними в мою спальню, пусть они уложат вас бай-бай, я не опасен и подслушивать не буду... Кофе утром будем пить вместе...


Роумэн проснулся поздно, голова трещала, кровать была пуста, из холла доносился храп Гриссара; он сидел в той позе, как уснул на рассвете; свет в номере был включен, пахло сигаретами; девушки, видимо, только что ушли; Роумэн растолкал Гриссара, подивившись тому, что купюры так и лежали перед ним на столике.
- Ну и как цыпочки? - спросил Гриссар, не двигаясь. - Ничего?
Лицо его было в поту, покрылось щетиной; закурив, он покачал головой, словно удивляясь чему-то.
- Утром пьете? - спросил Роумэн.
- Что я - неандерталец какой? - вздохнул тот. - Конечно, пью; "блади-Мэри", томатный сок в морозилке под баром, сделайте по стаканчику, а потом расскажите про "Коза ностру".
Роумэн набрал свой номер телефона; Криста сорвала трубку так, словно сидела, глядя на телефон (она так и сидела); голос потухший, хоть и тревожный: "Алло, алло, Пол?!"; он положил трубку на рычаг, сделал "блади-Мэри", принес стаканы на столик и сказал:
- Послушайте, Джо, вам ведь известно, что я никакой не осведомитель, а самый что ни на есть неблагонадежный?
Тот покачал головой:
- Я таких боюсь. Мне симпатично, что вы, шпик, смотрите на мир печальными глазами, умного человека с перебитым хребтом... Ну, валяйте, я слушаю.
Роумэн отодвинул деньги:
- Если купите мою идею, придется начинать дело, Джо. Ваш фильм должен быть бомбой. Суперсенсацией. Вы пойдете по тропам, которые обозначены пунктиром по всему миру. Но сначала по ним пойду я. Ваш продюсер станет финансировать это дело?
- Вы никогда не жили в мире бизнеса, Пол. А кино - это бизнес. Это биржа жуликов, умеющих писать стихи. Если я говорю "да", я говорю "да". Но я говорю "да" только под реальное дело. А вы меня кормите загадками. Но я сам их загадываю не хуже вашего.
- Хорошо. Если я скажу вам, что главарь... Один из главарей нью-йоркской мафии Лаки Луччиано был героем американской разведки и воевал против нацистов, когда все были убеждены, что он отбывает тридцатилетний срок в тюрьме Денвера, - вас это заинтересует? Но работать на вас я буду лишь в том случае, если главную роль в фильме сыграет Фрэнк Синатра...
Гриссар покачал головой:
- Нет.
- Боитесь неприятностей?
- Нет. У меня есть надежные адвокаты, это не страшно... Дело в том, Пол, что если бы вы рассказали мне, как человек пишет в камере, на стенах, новую "Тайную вечерю", а ему выкалывают глаза; если бы вы рассказали, что появился новый Паганини, что он чувствует скрипку так, как никто, а ему намеренно ломают пальцы на правой руке и после этого он вступает в мафию, - тогда бы я увидел трагедию личности... Меня не интересует сенсация, как таковая. Я перерос это... Тем более, сам порою пользуюсь поддержкой людей "Коза ностры". Да, да, вполне надежные партнеры, в высшей мере благородны, убивают только тех, кто заслужил смерти... Я ищу человека, Роумэн... Мне нужен человек в искусстве, а не ситуация... Понимаете?
- Это я понимаю... Я не очень понимаю вас... Вы взорвали изнутри тот образ, который я сам себе придумал.
- Так это же хорошо...
- Да. Это хорошо.
- Знаете, почему я так легко дал вам деньги. Пол?
- Влюбились? - Роумэн усмехнулся. - Но я не по этому делу, зря.
- Не смейтесь. Если над Пигмалионом плачут, то отчего надо смеяться над теми, кто следует Оскару Уайльду? Нельзя смеяться над тем, чего не можете понять, это конформизм... Я дал вам деньги потому, что хочу включить магнитофон и слушать вашу исповедь: честный и умный человек делает то дело, которое ему ненавистно. Отчего? Причина? Исходный толчок? Это - тема фильма. Всякий парадокс сценичен. А вы - "тюрьма в Денвере"...
- Кто вам сказал, что я осведомитель? Если, конечно, вам кто-то говорил это... Вы ведь тоже придумываете себе людей...
- Вы всегда называете тех, кто открывает вам секреты?
- Никогда.
- Вот видите... Но мне это сказал тот человек, который много знает, а потому не врет. Если уж он говорит, он говорит правду.
- Вы с ним встречались в Вашингтоне?
- Нет. Он работает здесь. Хотите познакомлю? Это - могу. Он не возражал против встречи.
- Это серьезно?
- Вполне.
- Я его знаю?
- Конечно, это Фрэнк Синатра.


Домой Роумэн вернулся вечером; в комнатах было удивительно тихо и чисто.
- Крис, - позвал он из прихожей. - Конопушка, ты где?
Он бросил пиджак на пол, снял тяжелые туфли и отправился на кухню, повторяя все громче: "Крис! Крис, иди сюда! Не надо сердиться попусту! Крис!" Сделав себе еще одну (которую уже!) "блади-Мэри", он, раскачиваясь, вошел в спальню, увидел на кровати записку, прочитал: "Я уехала, прощай, спасибо тебе, любовь моя, Пол", снял галстук и провалился в темное, душное забытье...



ЧЕРЧИЛЛЬ, ДАЛЛЕС, ФРАНКО, БЭН (сорок седьмой) __________________________________________________________________________

То, что сделал Черчилль, вернувшись на Остров из поездки в Соединенные Штаты, где он сформулировал свое кредо в Фултоне, несколько удивило столичную прессу: старик отправился в район Чартвелла, в столь любимый им уголок Британии, и купил пятьсот акров земли. "Если меня называют б у л ь д о г о м, - пошутил он, - попробую научиться охранять стадо племенных коров так же рьяно, как я пытался охранять Остров".
Через два дня он посетил Королевскую академию живописи:
- Кое-что я написал в Америке, буйство красок Флориды подталкивает к мольберту, хотя значительно приятнее писать дождь, мелкий сеющий дождь; чашка грога после прогулки под таким дождем кажется верхом блаженства, ты становишься апостолом всепрощения и доброты.
На открытии вернисажа Черчилль пробыл недолго; пришла избранная публика, те, которые о б я з а н ы восхищаться; его, однако, интересовала реакция горожан: "художник может считать себя состоявшимся только в том случае, если на него валят люди улицы; холодные аплодисменты снобов убивают живописца: если картины, книги, фильмы угодны массам, - значит, это искусство, или же мы живем среди дебилов, лишенных какого бы то ни было вкуса. Запретить культуру, как и навязать ее, - невозможно, в этом смысле опыт Гитлера более чем поучителен: все его "гении" оказались на свалке, а те, кого он называл "идиотами" и "малярами", остались достоянием человечества".
Собрав вокруг себя штаб - десять ученых, военных, журналистов, аналитиков, - Черчилль начал готовить главный труд своей жизни - историю второй мировой войны; пожалуй, он более всех других имел основания создать этот труд, ибо был первым, объявившим войну Гитлеру в тридцать девятом году; такого рода актив не может быть забыт человечеством.
Работал он запойно, диктовал по тридцать, а то и сорок страниц в день; после завтрака (поридж, ломтик сыра, грейпфрут, кофе) устраивался в кабинете, ходил по старому хорезмскому ковру, обсыпая себя сизым сигарным дымом, фразы строил мощные, точеные, стенографисткам порою казалось, что он репетировал текст ночью, так он был отработан и выверен; после обеда спал, в восемь часов вновь начинал работу - и до полуночи; семьдесят два года, юношеская неутомимость, спокойный юмор, твердая уверенность в том, что проигрыш лейбористам - временная неудача, вызванная общественным амоком, через три года пора возвращаться на Даунинг-стрит, работы невпроворот...
Контролируя каждое слово, каждую свою мысль, Черчилль более всего боялся приоткрыться в главном; все то, что он делал после своего поражения на выборах, служило лишь одному - попытке столкнуть лбами "младшего брата" с Россией, ослабить таким образом позиции Америки и в результате этого вернуть Острову его былое величие, выдвинув Англию на роль мирового арбитра.
Как никто другой, он понимал, что его обвинение России в экспансии на Запад есть игра, рассчитанная на американскую некомпетентность и веру в его политическую мудрость.
Думая о России, он отчего-то все чаще и чаще вспоминал молодость, когда, проиграв свои первые выборы в парламент (трудно быть потомком герцога Мальборо, мировая тенденция ныне поворачивается к тем лидерам, которые сами были своими предками), отправился корреспондентом лондонской "Морнинг пост" на юг Африки - писать репортажи о войне британцев против буров. Он ясно, в деталях, помнил, как тот бронепоезд, который проводил разведку в тылу буров - выжженном и безлюдном, попал в засаду; офицеры растерялись; он, Черчилль (в восемьсот девяносто девятом году ему исполнилось двадцать пять лет, в кругу друзей он тогда шутил: "Как это страшно, когда тебе уже четверть века"), организовал оборону, вывел людей из-под прицельного огня; при возвращении, тем не менее, попали в плен; его, как штатского человека, организовавшего оборону и командовавшего стрельбой, должны были расстрелять, - статус военнопленного на него не распространялся; но все-таки его не казнили; "мы тобою поторгуем, сын лорда, - сказали буры, - ты кое-чего стоишь"; человек отчаянной отваги, Черчилль совершил побег, шел через район военных действий, видел, что принесла бурам война; именно тогда он раз и навсегда уяснил для себя главное: победу на фронте решает состояние тыла.
Он понимал сейчас, по прошествии сорока семи лет, что разоренные районы Советов - вся Украина и Белоруссия, половина европейской части России - не позволят Сталину, даже если тот и обуреваем мечтой о мировом коммунизме, начать боевые действия, ибо у него нет тыла; совершить - в этих условиях - попытку броска к Ла-Маншу явилось бы актом безрассудного отчаяния, а Сталин был человеком жестких логических умопостроений и каждый свой ход рассчитывал далеко вперед.
Черчилль отдавал себе отчет и в том, что любой бросок красных на Запад позволит солдатам Красной Армии увидеть Европу, хоть и разрушенную нацистами, но неизмеримо более комфортабельную, обустроенную и мощную, чем русские города и деревни; Сталин не вправе пойти на то, чтобы - до того, как он восстановит разрушенный тыл, - з а р а з и т ь громадную массу войск знакомством с европейской жизнью. Это могло, как считал Черчилль, привести к повторению Сенатской площади; без русской оккупации Парижа такого рода событие было бы вряд ли возможно.
Он понимал и то, что двинуть к Ла-Маншу гигантскую русскую армию, не имея запасов хлеба, масла, крупы, мяса, - особенно после того, как все поставки по ленд-лизу кончились, яичный порошок и тушенка исчезли с прилавков магазинов Советов, по-прежнему отпускавших товары по карточкам, - означало гибель армии; он прекраснейшим образом отдавал себе отчет и в том, что удержать Западную Европу под советской оккупацией означало откомандирование на Запад по меньшей мере десятимиллионной армии; кто и как ее прокормит? Кто и где ее разместит? Понимал он и то, что идти к Ла-Маншу, оставив в своем тылу Германию, было безумием, началом краха советской системы, гибелью идеологии большевизма.
Черчилль внимательно изучал стенограммы, вывезенные Троцким на Принцевы острова; речь, в частности, шла о яростной стычке на Политбюро между Сталиным и Предреввоенсовета республики в двадцать третьем году; узнав о начале восстания в Гамбурге, Троцкий потребовал немедленного марш-броска Красной Армии на помощь "братьям по классу"; Сталин возражал: "Мы были, есть и будем противниками экспорта революции; моральная помощь - да, вооруженная - нет, ибо это перечеркнет то, чего мы добились в Рапалло".
При этом Черчилль понимал, что Сталин намерен обезопасить свои новые западные границы, превратив пограничные государства в союзников; Рузвельт согласился с этим; он, Черчилль, был вынужден примкнуть к большинству, однако сейчас великого американского идеалиста не стало; время корректировать курс.
Он отдавал себе отчет в том, что повернуть политиков в Варшаве, Софии, Будапеште и Праге против Москвы из Лондона ныне невозможно, упущено время.
Он прекраснейшим образом понимал, что авторитет красных в Восточной Европе по справедливости высок, ибо именно русские освободили эти страны от гитлеровской тирании, а ведущей силой подполья были коминтерновцы-коммунисты типа Димитрова, Костова, Тито, Пьяде, Берута, Гомулки, Ласло Райка, Ракоши, Кадара, Готвальда, Сланского, Георгиу-Дежа, Анны Паукер, Клементиса. Гусака и Василе Лука.
Следовательно, считал он, Сталина необходимо подтолкнуть к таким шагам, которые разрушат легенду о "старшем брате", заставят людей в странах восточного блока пересмотреть отношение как к русским освободителям, так и к тому, кто их, русских, на данном историческом отрезке представляет, - к Сталину.
Поэтому, когда Джон Фостер Даллес, прилетевший с кратковременным визитом в Лондон, попросил о встрече, Черчилль сразу же ответил согласием.
Утром Даллес провел беседу с лейбористским министром иностранных дел Бивеном; тот был похож на колобок; из докеров; одет подчеркнуто небрежно, ботинки чиненые, не только вторые набойки на каблуках, но и заплаточка на том месте, где мизинец, - видимо, торчит безымянный палец, есть такие люди, у которых на ногах не пальцы, а какие-то спаренные пулеметы; с Даллесом говорил откровенно, без островных амбиций; когда речь зашла о б у л ь д о г е, заметил:
- Он думает, что является лидером консервативной партии. Это неверно. Он всего лишь приманка. Да и вообще сейчас внутри консерваторов начал дебатироваться вопрос: является джентльмен обузой для тори или, наоборот, ее знаменем?.. Он не на тех ставит, мистер Даллес... Это его нынешний термин, он увлекся лошадьми, его скакуны принимают участие во всех наиболее престижных состязаниях... Он совершенно забыл, что кучка посредственностей, которых он ныне привлек для сотрудничества, была накануне войны именно той силой, которая не пускала его - самого выдающегося деятеля той поры - в правительство. Эти люди во многом виноваты, что вторая мировая война началась, мистер Даллес... И джентльмен знает это, но у него уникальная память: он моментально вычеркивает из нее то, что ему неугодно помнить... Он окружает себя обанкротившимися интеллигентами, которые живут представлениями середины двадцатых годов, но ведь времена меняются, мистер Даллес, увы, времена меняются...
...Черчилль сразу же пригласил Даллеса в свою конюшню; увлеченно рассказывал, что сейчас у него работают два онколога, изучают свойства конского пота и навоза для купирования раковых заболеваний; похвастался жеребцом "Лидер": "Пришел вторым, принес восемь тысяч фунтов, согласитесь, совсем не плохо".
Даллес улыбнулся:
- Для человека, который пишет книги, становящиеся бестселлерами, восемь тысяч не играют особой роли...
- Я не пишу книги, - ответил Черчилль без улыбки, - я делаю состояние. Во время войны у меня не было времени думать о семье, сейчас меня к этому вынудили...
Когда пришли в дом, к обеду, Черчилль кивнул на ящики, стоявшие в холле:
- Раз в две недели секретарь русского посольства привозит мне подарок от генералиссимуса - двенадцать бутылок отборного грузинского коньяка... В сорок втором, когда я впервые прилетел в Москву, мы рассорились со Сталиным, я уехал в резиденцию, решив, что надо возвращаться на Остров, - без помощи Рузвельта мы не сговоримся; Сталин позвонил мне вечером, пригласил в Семеновское, на свою "ближнюю дачу": "Не будем говорить о делах, господин Черчилль, я хочу угостить вас скромным грузинским ужином". Он хитрец, этот Сталин, он н а к а ч а л меня коньяком, я пустился в воспоминания, он говорил, что во мне пропадает дар великого писателя авантюрных романов, я сказал, что в нем пропадает талант виночерпия, коньяк поразителен, застолье великолепное; с тех пор, вот уже пять лет, даже после отставки, русский дипломат привозит мне два ящика коньяка; я как-то спросил: "Сколько это будет продолжаться?" Мне ответили: "Пока вы живы, сэр". Я ждал, что будет после Фултона. Почему-то мне казалось, что "дядя Джо" прекратит свои поставки. Представьте себе мое удивление: когда я вернулся от вас, в холле стояло шесть ящиков, вполне можно открывать винную торговлю.
За обедом Даллес расхваливал коньяк Сталина, расспрашивал б у л ь д о г а о его впечатлениях, когда он оставался с русским диктатором один на один; Черчилль отвечал не сразу, тщательно выверяя фразы (стал ловить себя на мысли, что говорит так, будто в комнате есть кто-то еще, постоянно записывающий каждое его слово для истории; стыдно; нарушение норм островного демократизма) :
- К явлению по имени "Сталин" просто так относиться нельзя. Он объект для пристального изучения.
- Мы изучаем его довольно тщательно, в разных университетах различных тенденций и пристрастий...
- Я помню, - Черчилль мягко улыбнулся, - как в том же сорок втором мы закончили с ним очередной, как всегда, тяжелый разговор в Кремле; я вышел первым, прекрасный, летний солнечный день; кремлевский коридор был похож на декорацию в королевском театре: ярко-белый свет из громадных окон сменялся внезапной темнотой стенных проемов; один из моих стенографистов задержался в кабинете Сталина, вышел следом за ним; Сталин, между прочим, ходит крадучись, ступает неслышно, как тигр перед прыжком; все репортеры и фотокорреспонденты с операторами были оттеснены охраной, остался только один, самый известный в России, мистер Кармен, я легко запомнил его имя, потому что он передавал нашему кинопрокату свои пленки из Испании во время войны... Кармен убирал свою аппаратуру и вдруг увидел Сталина, который шел, словно Ричард Третий, - свет, тень, свет, тень... Он бросился было доставать из чехла свою камеру, а Сталин, остановившись возле него, сделал руками так, словно взял арбуз, повертев его, и чуть издевательски спросил: "Что, руки чешутся?" И пошел - сквозь свет и тень - к выходу.
Даллес заметил:
- Рано или поздно вы станете работать для кино, сэр.
- Потомку герцога Мальборо не прощают занятия живописью, - вздохнул Черчилль, - а уж кинематограф... Нет, меня отринет общество, а я, увы, пока еще не могу жить без общения со с в о и м и...
Даллес вдруг рассмеялся:
- Интересно, а вы, когда шли тем же коридором, сквозь свет и тень, кого вы себе напоминали? Сталин - Ричард Третий, а вы?
- Я напоминал себе Черчилля, - ответил б у л ь д о г. - Я не нуждаюсь в исторических параллелях. За кофе Даллес аккуратно поинтересовался:
- Как вы думаете, Уинни, на предстоящих выборах победит наш Дьюи? Или же вы все-таки допускаете переизбрание демократов. Трумэна?
Черчилль не сразу ответил на этот вопрос; он следил за тем, что происходило в Штатах, с а л ч н ы м интересом, он знал, какое сокрушительное поражение республиканцы Дьюи и Даллеса нанесли демократам Трумэна во время выборов в конгресс; его люди сообщали, что левая группа демократов, близкая к покойному Рузвельту, провела ряд встреч с генералом Эйзенхауэром, избранным президентом Колумбийского университета; самый популярный военачальник Запада может и должен быть президентом страны от демократов; Черчиллю было известно, что об этом немедленно сообщили Трумэну и тот пригласил Айка на ланч; более того, из кругов, близких к генералу, Черчилль знал, что во время этого ланча Трумэн был грустен, жаловался на то, что конгресс и сенат подвергают его травле: "Нет ничего утомительнее должности президента в этой стране, генерал; завидую военным, приказ есть приказ, никаких дискуссий; я же нахожусь под прицельным огнем противников, которые не брезгуют ничем, они идут даже на то, что попрекают меня связями со старым добрым Томом Пендергастом, называя его гангстером, а меня - его ставленником... Я слишком высоко ценю вас, генерал, я преклоняюсь перед вашим военным гением, я понимаю, что вы заслужили право на поклонение нации и заслуженный отдых, но, может быть, вам попробовать выдвинуть свою кандидатуру на пост президента этой страны? В конечном счете надо уметь идти на жертвы во имя народа и демократии..." Искушенный в а п п а р а т н о й интриге, Трумэн такого рода пассажем вынудил Эйзенхауэра отказаться от выдвижения своей кандидатуры; демократический съезд назвал его кандидатом в президенты; республиканцы - с подачи Даллеса - губернатора Томаса Дьюи; опрос общественного мнения, проведенный Гэллапом, дал ошеломительные результаты: восемьдесят процентов американцев поддержали республиканского кандидата...
- Видите ли, - ответил, наконец, Черчилль, - как это ни странно, я бы желал победы Трумэну, хотя ваша концепция импонирует мне значительно больше.
- То есть? - Даллес удивился; как всякий американец, он привык к логике и пробойной точности линии: разве можно симпатизировать одной концепции, а желать победы носителю другой?
- Мавр должен сделать свое дело, - медленно, по слогам отчеканил Черчилль. - Именно так, Джон. Во-первых, как мне известно, Трумэн намерен запросить у конгресса четыреста миллионов долларов на военную помощь Турции и Греции, а это означает развертывание американских войск на границах с Россией, что вызовет бурю негодования в Европе, да и в левых кругах Америки, у людей того же вице-президента Уоллеса, он - слепок всеми нами обожаемого Рузвельта. Так пусть этот шаг проведут демократы Трумэна, а не республиканцы Дьюи и Даллеса. Оставьте себе поле для маневра, это всегда таит в себе непредсказуемые выгоды. Во-вторых, государственный секретарь Бирнс говорил мне совершенно определенно: "Уже в начале осени сорок пятого года (то есть за пять месяцев до того, как Советы начали травить меня в прессе, придумав пугающий, несколько наивный термин поджигателя войны, - это я-то - поджигатель войны, - в голосе Черчилля слышалась обида, - я, который первым бросил перчатку в лицо Гитлеру и возглавил борьбу против тирании на европейском континенте?). Трумэн сказал, что необходимо дать понять Сталину: в нашей внешней политике произошли кардинальные перемены. Вместо сотрудничества, на которое наивно уповал самый добрый человек двадцатого века мой друг Рузвельт, следует разворачивать жесткую политику сдерживания русского влияния в Европе". Следовательно, не я, не Остров подвигли мир на конфронтацию с Советами, а именно Гарри Трумэн... Пусть он продолжает эту работу, Джон, пусть... Погодите, пройдет немного времени, и я вернусь на Даунинг-стрит... Как раз в тот год вы и возглавите внешнеполитическую тенденцию Штатов... Мы тогда сможем договориться если не со Сталиным - он слишком уверовал в свое величие после того, как двадцать миллионов русских сделали его творцом победы, - то с его последователями... Не думайте, что они лишены своей точки зрения, не считайте, что они легко простили Сталину чистки и гибель своих друзей... Теперь, третье... Мне рассказывали, что Трумэн, начав подготовку к кампании, пригласил на завтрак отца вашей бомбы Боба Оппенгеймера; я уж не знаю, как протекала беседа, но мне известно, что по окончании встречи Трумэн был очень раздражен: "Я не хочу больше видеть этого дурака! Не этот чертов идиот взрывал бомбу в Хиросиме, а я! От его истерик меня мутит! Баба! Истеричная, вздорная баба! Экий страдалец по цивилизации! Я не желаю слышать его синагогальные причитания - раз и навсегда!" Это соответствует истине или информация следует быть отнесена к разряду хорошо сработанных слухов?
Даллес внимательно посмотрел своими ледяными глазами в добрые, постоянно смеющиеся, чуть выпученные глаза сэра Уинни:
- Ваша информация абсолютна. Трумэн сказал Дину Ачесону именно эти слова...
- Как вы понимаете, я это услышал не от Ачесона... Раскрутите на всю Америку, Джон, пусть слова Трумэна станут достоянием гласности... Я ведь знаю, что еще во время войны, накануне взрыва в Хиросиме, генерал Гровс провел среди своих атомщиков тест: стоит ли взрывать ш т у к у? Только пятнадцать процентов опрошенных из ста пятидесяти создателей бомбы высказались за взрыв, разве нет?
- Четырнадцать, - ответил Даллес. - Четырнадцать, сэр...
- Вот видите... Как я слыхал, Трумэн намерен пригласить на ужин Альберта Эйнштейна, старик - активный противник бомбы, значит, он будет говорить с ним о мирных исследованиях атомного ядра... Пусть... Тем легче будет вам, когда вы придете к власти, профинансировать новые исследования по созданию ядерного оружия против русской угрозы...
- Против русской угрозы, - повторил Даллес, вздохнув. - К сожалению, фактически мы не вправе упрекнуть Сталина ни в одном шаге, который бы противоречил соглашениям в Ялте и Потсдаме... В сорок пятом он мог п о к а т и т ь с я до Ла-Манша, а сейчас...
Черчилль покачал головой:
- Он не мог покатиться до Ла-Манша и тогда, Джон, потому что Россия лежала в руинах... Ни вас, ни меня не устраивает, что он укрепился в Восточной Европе... Если вы сможете вытолкать всех его дипломатов из Латинской Америки, Сталин начнет аналогичные мероприятия в Праге, Будапеште и Варшаве. Крутой характер генералиссимуса, угодный русским, привыкшим к сильной руке монарха, вызовет глубинно-негативные реакции в восточноевропейских странах, поверьте. Чем жестче вы - а точнее: Трумэн - опозорите сталинских дипломатов в Латинской Америке, чем надежнее сможете заблокировать коммунистов во Франции и Италии, тем яростнее будет реакция Сталина, - что и требовалось доказать... И - последнее... Мне нравится, как администрация работает на юге вашего континента, я жду межамериканского совещания, которое провозгласит большевизм главным врагом Северной и Южной Америки... Где Трумэн намерен проводить эту конференцию?
- В Колумбии, - ответил Даллес. - Или Венесуэле...
Черчилль покачал головой:
- Сделайте все возможное, чтобы это произошло в Бразилии, Джон. Единственная страна - от тропиков Мексики и до льдов Чили и Аргентины, - которая говорит не по-испански, это Бразилия... В Латинской Америке будут происходить процессы, подобные тем, что когда-то вызрели в содружестве наций... Пусть небрежение к испанскому языку ляжет грузом ненависти на Трумэна... Когда придете вы, проведете новую конференцию в испаноговорящей стране... Это поможет вам, учитывайте амбиции испаноговорящего мира... И - еще одно, раз уж речь зашла об испаноговорящем мире... Я внимательно следил за выступлениями Громыко в Совете Безопасности против режима Франко... Я помню этого молодого русского посла по Ялте и Потсдаму... Он обладает даром историка, что весьма опасно, и хваткой литвиновской школы; в отличие от Молотова, он не начинает с "нет", он предлагает альтернативы, навязывает дискуссию и весьма убедительно оперирует доводами... Если будут приняты его предложения до конца расторгнуть дипломатические отношения с Франко, делу европейского сообщества нанесут непоправимый урон; увы, единственно последовательной антибольшевистской силой на континенте является ныне этот отвратительный сукин сын, ставленник Муссолини и Гитлера, такова правда, и мы не имеем права закрывать на нее глаза... Я знаю, что ваш брат, талант которого и высокое мужество, проявленное в борьбе против гитлеризма, я высоко ценю, дружит с полковником Бэном... ИТТ обладает в Испании абсолютными связями... Кому, как не Бэну, подсказать Франко: пусть он продемонстрирует Объединенным Нациям единство испанцев в его поддержку... Как диктатор, возглавляющий тоталитарное государство, где партия организована в "министерство фаланги", он полностью управляет ситуацией... Пусть поставит спектакль... К сожалению, в борьбе против Советов мы не можем исключать Франко, как это ни досадно, - все же фашист всегда останется фашистом, эволюция невозможна...
Даллес довольно долго терпел монолог Черчилля; не выдержал, наконец, заметив:
- В той книге, которую вы закончили в тридцать восьмом, ваша концепция была точно такой же: объединенная Европа договаривается с Германией и наносит удар по Советам...
Черчилль удивленно покачал головой:
- Вы меня с кем-то путаете, Джон, я никогда не считал возможным блок с Гитлером.
Даллес посмотрел на Черчилля с изумлением; тот, однако, говорил совершенно серьезно, и даже какая-то тень недоуменной обиды появилась в его красивых, выразительных глазах, которые казались сонными только тем, кто не умел ч у в с т в о в а т ь людей такого гигантского масштаба, каким был сэр Уинни, потомок великого Мальборо...


...Бэн прилетел в Мадрид через два дня; пять часов спал в особняке, отведенном ему диктатором; приняв ледяной душ, пришел в себя; за огромным обеденным столом они сидели вдвоем с Франко, хотя уместиться здесь могло по крайней мере человек пятьдесят.
- Не очень болтало в полете? - поинтересовался Франко, чуть кивнув лакеям: три человека стояли за его спиной, трое - за спиной Бэна; статика огромного зала сменилась движением; лакеи принесли Бэну угощения, - как обычно, весьма скромные, марискос', хамон'', жареные осьминоги.
_______________

' Рыбный коктейль (исп.).
'' Сухая ветчина (исп.).


- Болтало, - ответил Бэн, сразу же принявшись за еду: в полете всегда помногу пил, с похмельем начинался совершенно патологический голод, мог съесть быка; особенно любил о т м о к а т ь, нахлебавшись горячего черепахового супа с гренками; хмель выходил с потом, наступала расслабленная успокоенность, глоток виски купировал слабость, - самое время для делового разговора.
Однако на этот раз он сразу же попросил Франко о беседе с глазу на глаз: "Потом попирую, генералиссимус, - сначала дело, оно крайне важно, после этого, вероятно, вы захотите прервать трапезу на несколько минут, чтобы дать соответствующие указания подчиненным, время не терпит, а я во время паузы нажму на бульон, простите мою плебейскую страсть".
Франко ответил без улыбки:
- Мне легко говорить с вами, полковник, именно потому, что я тоже рожден в простой семье и всего достиг сам.
Он чуть приподнял мизинец; этого неуловимого жеста было достаточно, чтобы лакеи немедленно удалились; за спиной каудильо остался лишь двухметровый Диас, шеф личной охраны; Бэн вопросительно посмотрел на генералиссимуса. "Он глух и нем, - заметил диктатор, - я не вправе отослать его, возможны трения с кабинетом, по решению правительства я не имею права встречаться с кем бы то ни было вне присутствия Диаса".
- Ну что ж, - кивнул Бэн, - не будем ссориться с правительством... Так вот, я привез вам срочное сообщение от тех, кого вы называете своими врагами... Это сообщение, тем не менее, сформулировано в Лондоне и Вашингтоне людьми, которые желают Испании добра... Словом, вам советуют ответить на выступления русского посла Громыко в Совете Безопасности немедленной и мощной демонстрацией народа в поддержку вашего режима...
- Моего режима? - удивленно переспросил Франко. - Режимы личной власти свойственны тоталитарным государствам, тогда как Испания - демократическая страна, где каждому гражданину гарантирована свобода слова и вероисповедания. Да, мы были вынуждены временно запретить забастовки, но это форма борьбы против коммунизма... Да, мы временно ограничили деятельность газет оппозиции - опять-таки по этой же причине. Москва использует злейших врагов Испании, масонов, в борьбе против нашего народа... Однако наша профсоюзная пресса, в первую очередь "Арриба", критикует предпринимателей и нерадивых чиновников администрации со всей резкостью, которая необходима в борьбе с коррумпированным злом...
Кому он врет, подумал Бэн, себе или мне? А может, он верит в то, что говорит? Десять лет все приближенные талдычат ему эти слова, почему бы и не разрешить себе уверовать в них? Один миллион испанцев он расстрелял, два миллиона пропустил через концлагеря, десять процентов населения задавлено страхом, конечно, они готовы его славить, лишь бы не очутиться в Карабанчели'. Смешно: как, оказывается, просто создать иллюзию народной любви - побольше пострелять и надежно посадить за решетку, остальные станут овечками. Найти бы таких людей, как Франко, в Латинской Америке! Так ведь нет, индейская кровь, индейцы лишены страха, первородный грех свободолюбия...
_______________

' Тюрьма в Мадриде.


- Генералиссимус, ваши друзья ждут немедленных массовых манифестаций народа против вмешательства Совета Безопасности во внутренние дела Испании...
- Я не боюсь интервенции, - ответил Франко. - Да вы на нее и не решитесь, конгресс будет дискутировать, потом сенат, пройдет год, в это время Сталин войдет в Париж и вы пришлете сюда свои танки, потому что ф а ш и с т с к а я Испания окажется последним бастионом демократии на европейском континенте...
- Речь идет не об интервенции, - ответил Бэн. - Мы думаем включить Испанию в число государств, наравне с Турцией, Грецией, Италией, которым будет оказана самая широкая экономическая помощь... Я обязан поделиться с вами конфиденциальной информацией: генерал Маршалл готовит план, который вдохнет жизнь во все страны Западной Европы. Расцвет Запада будет противопоставлен карточной системе Востока...


Через три дня с раннего утра сотни тысяч мадриленьяс начали стекаться на Плаца де Ориенте; даже площадь была выбрана алькальдом Мадрида Моррено Торесом не без умысла: народ поддерживает своего генералиссимуса на в о с т о ч н о й площади, Испания, таким образом, заявляет себя бастионом Запада; здесь генералиссимус и обратился к нации:
- Ни одна сила в мире не имеет права вмешиваться во внутренние дела страны! Это вызов великим принципам демократии и свободы, которым всегда следовала, следует и будет следовать Испания! Мы никому не позволим разрушить наше единство и наше общество всеобщего благоденствия! Никто и никогда не сможет забрать у нас ту свободу, которую мы завоевали в смертельной схватке с мировым коммунизмом!
Восторженный рев толпы, крики "Франко, Франко, Франко!" продолжались несколько минут; через час все радиостанции мира передали сообщение об этом фантастическом митинге в поддержку каудильо: полмиллиона человек продемонстрировали свою верность "диктатору свободы и национального возрождения".
Через три дня Франко выступил в Сарагосе; на митинг было р е к о м е н д о в а н о прийти шестистам тысячам человек; впрочем, подавляющее большинство пришло добровольно - даже те, которые всего десять лет назад носили на груди портреты Дурути и Ларго Кабальеро; ах, память, память!..
- Мы должны сказать прямо и без обиняков, что живем в мире, который находится на грани новой войны, - провозгласил Франко. - Вопрос лишь в том, чтобы точно просчитать наиболее выгодный момент для того, чтобы ее объявить!


Через несколько дней сенатор О'Конски внес предложение об оказании экономической помощи Франко и развитии с Испанией торговых и культурных отношений; по всем европейским столицам прокатились мощные демонстрации протеста: "Два миллиарда долларов на развитие фашизма - позор Белому дому!"
Франко принял группу экспертов из Парижа; посмеиваясь, спросил:
- Когда ваше правительство снимет санкции против моей страны? Когда вы откроете границы? Или коммунистический подпевала де Голль получил приказ из Кремля продолжать слепую антииспанскую политику? Долго ли он ее сможет проводить? Мы же отныне союзники Соединенных Штатов, хотят того в Париже или нет...


...Когда Бэн улетал в Нью-Йорк, его провожал адмирал Кареро Бланко, самый доверенный друг генералиссимуса, не скрывавший и поныне своих симпатий к Гитлеру: "Это был великий стратег, великий антикоммунист, великий антимасон... Если бы не его чрезмерная строгость против евреев, он бы поставил разболтанные европейские демократии на колени". Бэн поинтересовался: "А Россию?" Кареро Бланко убежденно ответил: "Он был слишком мягок со славянами. Там была необходима еще более устрашающая жестокость. Пройдет пара лет, и вы убедитесь в правоте моих слов... И еще: евреи играли большую роль в противостоянии фюреру, они занимали большие посты в Кремле... Если бы Гитлер гарантировал им свободу, Россия бы распалась, как карточный домик, русские не умеют управлять сами собой, им нужны иностранные инструкторы, неполноценная нация". Бэн посмеялся: "А как же объяснить феномен Толстого, Чайковского, Гоголя, Прокофьева, Менделеева?" Кареро Бланко не был готов к ответу, эти имена ему были плохо известны, однако он усмехнулся: "Поскребите этих людей и увидите, что русской крови в них практически не было". Бэн рассердился: "А в Эль Греко была испанская кровь, адмирал?!"
...Уже возле трапа самолета (Бэн летал на новеньком "Локхиде") Кареро Бланко сказал:
- Полковник, ваши люди почему-то оберегают некоего русского агента в Аргентине - очень высокого уровня и достаточно компетентного... Нам не известны ваши планы, вы нас в них не посвящаете, но вполне серьезные люди, конструирующие внешнеполитические аспекты государственной безопасности, - а ей грозит большевизм, и ничто другое, - считают, что далее рисковать нельзя... Этот человек должен быть нейтрализован...
- Кого вы имеете в виду? - удивился Бэн.
- Некоего Макса Брунна, полковник. Он служил в мадридском филиале ИТТ, а теперь находится где-то в Аргентине...
- В первый раз слышу это имя, адмирал, - ответил Бэн. - Спасибо за информацию, я переговорю с моими друзьями...



КРИСТИНА (Осло, сорок седьмой) __________________________________________________________________________

Вернувшись в дом родителей, где пахло сыростью и торфяными брикетами, первые два дня Кристина пролежала на широкой кровати; она подвинула ее к окну, чтобы был виден фьорд; цветом вода напоминала бритву, прокаленную в пламени, - серо-бурая, с тугим, нутряным малиновым высветом; было странно видеть, как по этому металлу скользили лодки; доверчивость их хрупкой белизны казалась противоестественной.
...В магазинах продукты продавали еще по карточкам, хотя помощь из Америки шла ежедневно; хозяйка соседней лавки фру Йенсен, узнав Кристину, посоветовала ей обратиться в магистрат; на рынке она смогла купить несколько ломтиков деревенского сыра, булочку и эрзац-кофе; этого ей хватило; она сидела, подложив под острые лопатки две большие подушки, пила коричневую бурду и размышляла о том, что ей предстоит сделать в понедельник.
"Слава богу, что я купила в аэропорту сигареты, - вспомнила она, - здесь это стоит безумных денег". Глоток кофе без сахара, ломтик сыра и затяжка любимыми сигаретами Пола - солдатскими "Лаки страйк" - рождали иллюзию безвременья; несколько раз Криста ловила себя на мысли, что вот-вот крикнет: "Па!" Это было ужасно; иллюзии разбиваются, как зеркало, - вдрызг, а это к смерти, с приметами и картами нельзя спорить.
В воскресенье Криста достала стопку бумаги из нижнего ящика шкафа, оточила карандаш, нашла папку, в которой отец хранил чертежи, и снова устроилась возле окна, составляя график дел на завтрашний день; отец приучил ее писать рядом с каждым намечаемым делом - точное, по минутам, - время: "Это очень дисциплинирует, сочетание слов и цифр символизирует порядок, вечером будет легче подвести итог сделанному".
Своим летящим, быстрым почерком она записала:
9.00 - магистратура, карточки, работа, пособие.
9.45 - юрист.
11.00 - университет, лаборатория, докторантура.
12.15 - редакция.
13.15 - ланч.
14.00 - телефонная станция, оплата включения номера.
15.00 - страховка.
15.30 - поездка в порт, на яхту.
16.30 - куда-нибудь в кино, до 21.00.
Но все равно в десять я буду дома, подумала она, в пустом доме, где жива память о том, чего больше никогда не будет; а без прошлого будущее невозможно...
Криста взяла с тумбочки Библию; перед сном мама обычно читала несколько страниц вслух, будто сказку Андерсена, порою пугаясь того, что слышала; Криста открыла "Песнь песней" и, подражая матери, стала шептать, скорее вспоминая текст, чем читая его:
- Вот зима уже прошла, дождь миновал, перестал; цветы показались на земле; время пения настало, и голос горлицы слышен в стране нашей; смоковницы распустили свои почки, и виноградные лозы, расцветая, издают благовоние. Встань, прекрасная моя возлюбленная, выйди! Голубица моя в ущелии скалы под кровом утеса! Покажи мне лицо твое, дай услышать голос твой, потому что голос твой сладок и лицо приятно. Ловите нам лисиц, лисенят, которые портят виноградники, а виноградники наши в цвету. Возлюбленный мой принадлежит мне, а я ему; он пасет между лилиями. Доколе день дышит прохладою и убегают тени, возвратись, будь подобен серне или молодому оленю на расселинах гор. На ложе моем ночью искала я того, кого любит душа моя, искала его и не нашла. Встану же я, пойду по городу, по улицам и площадям и буду искать того, которого любит душа моя; искала я его и не нашла...
Криста слизнула со щек слезы острым, кошачьим языком (почему у всех женщин одинаковые языки? У мужчин... У Пола он лопаточкой, желтый от курева), поднялась, быстро, как-то даже лихорадочно оделась и вышла на улицу; не бойся, сказала она себе, ты живешь в свободном городе, здесь нет немцев, нет комендантского часа, иди, куда хочешь, иди в центр, сядь в кафе и закажи себе чего-нибудь выпить, ведь иначе не уснуть, нет ничего страшнее , привычки, как ужасно, когда любовь делается привычной...
В аптеке на углу улицы Грига старенькая бабушка в хрустящем халате и с серебряными, несколько даже голубоватыми волосиками, прижатыми к ч е р е п у сеточкой, продала ей снотворное: "Оно очень легкое, утром вы не ощутите усталости, милая девушка, но лучше все же к нему не привыкать"...
В кафе было полно людей, отчего-то больше всего моряков; Криста слышала шум, смех, пьяные разговоры, музыку; это еще ужаснее - присутствовать на чужих праздниках: вроде как на собственных поминках...
Вернувшись домой, она завела будильник и приняла две таблетки, но уснула только под утро...


В приемной магистратуры ей выдали талон номер "двенадцать", сказали, что ждать придется не менее получаса: "Простите, бога ради, но сейчас масса работы, начинается бум, люди едут из провинции, огромное количество дел".
Чиновник, принявший ее, поклонился довольно сухо, извинился, что не может угостить чаем, дефицит, и предложил изложить дело, которое волнует милую фрекен, по стадиям: "Так мне будет удобнее составить подробную картину, женщины слишком экспансивны, за чувствами теряется сухой прагматизм бюрократической логики".
- Я вернулась из Соединенных Штатов... Уехала отсюда осенью прошлого года, потеряла право на карточки...
- Вы приняли американское гражданство?
- Нет, нет... Мы... Я не успела...
- Где вы работали ранее?
- Я заканчивала докторантуру.
- Я прочитал ваше заявление... Вы дочь профессора Кнута Кристиансена?
- Да.
- У кого вы учились?
- У профессора Дорнфельда.
- Он умер.
Криста схватилась подушечками пальцев (они у нее выгибались, словно у китаяночки) за вмиг побелевшие щеки:
- Сердце?!
- Нет, профессор добровольно ушел из жизни. В прощальном письме он отметил, что не хочет умирать, разочаровавшись в людях окончательно, "пусть со мной уйдет хоть капля доверия"...
- А в чем... Почему это случилось? Когда?
- В мае этого года... Кто-то написал в газету, что профессор коллаборировал с Квислингом'... А он хлопотал за арестованных учеников и коллег... И во имя этого действительно сделал два заявления на радио, которые, при желании, можно расценить как лояльные по отношению к оккупантам... Да, это очень горько, погиб ни в чем не повинный человек... Кто был - в ваше время - ассистентом профессора, фрекен Кристиансен?
_______________

' Премьер Норвегии, назначенный Гитлером.


- Господин доктор Персен.
Чиновник ловким жестом снял трубку, бросил ее на плечо, раскрыл справочную книгу, набрал номер, поприветствовал доктора Йенсена, ответил на его вопрос по поводу подключения дополнительных номеров на телефонной подстанции ("Видимо, в конце этого месяца ваша просьба будет удовлетворена"), а затем поинтересовался, как быстро может быть получена справка о фрекен Кристиансен: "Да, да, она вернулась; нет, она у меня; не премину; благодарю вас; значит, мы можем выдать фрекен карточки? Она по-прежнему считается вашим докторантом? Благодарю вас, это очень любезно с вашей стороны, я надеюсь, что завтра справка будет у меня на столе, вы же знаете, как нас мучают проверки, ничего не попишешь, еще год с продуктами будет сложно, до свиданья".
Чиновник поднял на Кристину глаза - очень усталые, видимо, сильно близорук, однако, судя по всему, очки не носит; рубашка довольно старая, несколько даже застиранная, воротничок подштопан:
- Ну, вопрос хлеба насущного мы с вами решили, фрекен Кристиансен, это главное. Карточки вам выпишут в комнате номер три, я позвоню, когда вы туда пойдете. Вы сказали, у вас три вопроса... Пожалуйста, второй.
- Я бы хотела просить помочь мне с работой...
- Хм... Это прерогатива биржи... Впрочем, какую работу вы имеете в виду?
- Я должна подрабатывать, пока не защищу диссертацию... Я готова на любую работу...
- Физическую?
- Если речь пойдет об уборщице или ночном стороже, я согласна...
- Я бы посоветовал вам зарегистрироваться в очереди на посудомоек в ресторанах, особенно привокзальных, это сэкономит вам массу денег... Я постараюсь сделать все, что могу, но вам придется выполнить необходимую формальность, это окно номер два, на первом этаже. Третье, пожалуйста.
- Я слыхала, что семьям погибших от рук гитлеровцев полагается пособие...
- А разве вы не получали?!
- Нет... А сейчас мне придется платить за включение телефона, за отопление, воду... Это большие деньги... Мне достаточно неловко просить о пособии, но выхода нет... Когда я устроюсь на работу, можно будет отказаться...
- Пособие дается единовременно... Сколько вам было лет, когда погиб ваш отец?
- Я была совершеннолетней...
- Чем вы занимались?
Кристина почувствовала, как кровь прилила к щекам:
- Я... Я тогда... училась...
- Хорошо, тут нам не обойтись без справок: о вашем отце и о вас...
- Мама тоже погибла...
- Разве она работала?
- Нет. А это влияет на дело?
- Если бы она также занимала какой-то пост, пособие могло быть большим процентов на двадцать... Только не обольщайтесь по поводу суммы, фрекен Кристиансен, это небольшие деньги... Впрочем, на то, чтобы расплатиться за отопление, воду и телефон, вам хватит. Это все?
- Да, благодарю вас, вы были очень добры...
- Это моя работа, не стоит благодарности... И, пожалуйста, попросите в ходатайстве кафедры приписать, что вы не были замечены в коллаборанстве с нацистами, это крайне важно для всего дела: не смею вас более задерживать, до свиданья.
Господи, какое же это счастье говорить на своем языке, подумала Кристина, выйдя из магистратуры; все дело заняло двадцать девять минут; продуктовые карточки на лимитированные товары были уже готовы, когда она вошла в комнату номер три; всего семь минут пришлось подождать в очереди, где ставили на учет ищущих работу; порекомендовали сегодня же посетить главного повара ресторана в отеле "Викинг" господина Свенссона: "Он будет предупрежден, но, пожалуйста, не употребляйте косметику и оденьтесь как можно скромнее".


Адвокат, доктор права Хендрик Мартенс послушно перевернул кресло - так, чтобы на лицо не падали солнечные лучи, заметив при этом:
- Однако и в свете яркого солнца вы так же прекрасны, как в тени, фрекен Кристиансен.
- Благодарю вас за комплимент, господин доктор Мартенс.
- Это не комплимент, а чистая правда... Я к вашим услугам...
- Господин доктор Мартенс, я хотела бы обратиться к вам сразу по двум вопросам... Первое: мой отец погиб в гестаповской тюрьме. Он был арестован неким Гаузнером. Ныне, как я слыхала, этот Гаузнер проживает в Мюнхене и работает в организации некоего доктора Вагнера... Словом, оккупационные власти знают его адрес, он сотрудничает с ними. Я бы хотела выяснить, кто отдал Гаузнеру приказ на арест моего отца, профессора Кристиансена, кто расстрелял его и кто отправил маму в концлагерь, где она и погибла. Второе, - заметив, как адвокат подвинул к себе листки бумаги, чтобы начать записывать данные, необходимые при начале дела, Криста напористо, без паузы заключила, - и немаловажное заключается в том, что у меня сейчас нет наличных денег для уплаты расходов... Однако если вы возьмете на себя труд продать мой дом на берегу Саммерсфьорда и, возможно, нашу яхту, то, думаю, вопрос с оплатой ваших трудов в Мюнхене отпадет сам по себе...
- Вы единственная наследница? Никто не может предъявить претензий на имущество?
- Нет, нет, я одна...
- Замуж не собираетесь? - улыбнулся адвокат. - Муж вправе претендовать на определенную часть суммы...
- Я замужем, господин доктор Мартенс.
- Необходимо согласие вашего мужа, чтобы я начал дело о продаже собственности. Попросите его заглянуть ко мне или написать коротенькое письмо, я его заверю здесь же, у меня есть гербовая печать, не зря плачу налоги правительству.
- Мой муж живет в Соединенных Штатах.
- Но он скоро вернется?
- Не очень скоро. У него бизнес, он не волен распоряжаться своим временем.
- В таком случае он должен прислать телеграмму, заверенную его юристом. Вы сможете организовать это?
- Конечно. Я закажу телефонный разговор, объясню ему суть дела, и телеграмма будет отправлена в течение суток... Но я ставлю второй пункт разговора в зависимость от первого, господин доктор Мартенс. Согласны ли вы взять на себя дело о преследовании лиц, виновных в гибели моих родителей?
- Вы понимаете, конечно, что это не слишком дешевое дело? Необходима поездка в Мюнхен... Не знаю, куда еще... Все это оплачивает клиент, то есть вы. Это большие деньги... Вы намерены потребовать компенсацию от господина... Простите, я не успел записать имя...
- Гаузнера. И тех, кто стоит за ним, господин доктор Мартенс.
- Каковы должны быть... Словом, сколько вы хотите с них получить?
- Я бы хотела услышать ваше предложение.
- Сколько лет было вашему отцу, когда он погиб?
- Сорок семь.
- Ах, какой ужас! Совершенно молодой человек, профессор, светило... Вы помните его годовой заработок?
- Нет, я никогда этим не интересовалась... Честно говоря, меня не интересуют деньги... Они очень интересуют гаузнеров и их начальников... Вот я и хочу ударить их по больному месту... С волками жить - по-волчьи выть.
- Могу ли я предложить вам чашку чая?
- Да, благодарю, у меня еще есть время...
Адвокат вышел в приемную, попросил пожилую машинистку с невероятно длинным, каким-то даже волнистым носом приготовить две чашки чая, вернулся за свой стол и, потерев хорошо ухоженным пальцем переносье, заметил:
- Я понимаю всю безмерность вашего горя, фрекен Кристиансен, но ведь Германия уже понесла возмездие... Страна в руинах... Правительство повешено в Нюрнберге... Я боюсь, вы затратите много денег, но компенсации - я имею в виду материальную сторону вопроса - не получите... Они банкроты, им нечем платить...
- Но ведь я смогу привлечь их к суду? Если вы их найдете, если вы соберете данные в наших архивах, а они сохранились, как я слыхала, мы сможем обратиться в суд? Меня удовлетворит процесс против мерзавцев...
- Фрекен Кристиансен, я сочувствую вашему горю, поверьте... Но сейчас времена изменились... Опасность с Востока делается реальной... Тенденция не в вашу... не в нашу пользу... Увы, единственную силу, которая может спасти цивилизацию от большевистского тоталитаризма, Запад видит именно в Германии... Если постоянно пугать человечество ужасом немецкого национал-социализма, мы можем оказаться беззащитными... Нет, нет, если вы настаиваете, - адвокат увидел в глазах Кристы нечто такое, что заставило его резко податься вперед, он захотел положить руку на ее пальцы, стиснувшиеся в жалкие, худенькие кулачки, - я приму ваше дело, не сомневайтесь! Выдвигая свои контрдоводы, я думаю в первую очередь о вас, о ваших интересах!
Секретарша принесла чай, повела своим гигантским носом над чашками, тряхнула черной челкой и отчеканила:
- Непередаваемый аромат: "липтон" всегда останется "липтоном".
- Я полагаю, - сухо заметил адвокат, - вы приготовили три порции? Угощайтесь в приемной, фрекен Голман, я знаю, как вы неравнодушны к настоящему чаю.
- О, благодарю вас, господин доктор Мартенс, вы так добры...
Секретарша кивнула Кристе, не взглянув на нее (ненависть к красавицам в женщинах неистребима), и, ступая по-солдатски, вышла из кабинета; бедненькая, подумала Криста, как ужасно быть такой уродинкой; она обречена на одиночество; нет ничего горше, чем жить без любви; хотя можно придумать идола, по-моему, она уже придумала - влюблена в своего шефа, у нее глаза п л ы в у т, когда она глядит на него.
- Чай действительно прекрасен, - сказала Криста, хотя "липтон" был почти без запаха, в Голливуде такой сорт даже не продавали, в основном чай поставлял Китай, феноменальный выбор, сортов тридцать, не меньше, да еще Латинская Америка; все-таки, когда всего слишком много - плохо; приходится долго думать, что купить, одно расстройство.
- Это подарок британского капитана... Случился несчастный случай, он сшиб велосипедиста, я принял на себя защиту, все уладил миром, ну и получил презент: картонную упаковку "липтона", - пояснил адвокат Мартенс.
- Я начну диктовать те фамилии, которые мне известны?
- Вы все же решили начать это дело?
- Да.
- Хорошо, я готов записывать... Не угодно ли сначала выслушать мои условия?
- Я их принимаю заранее, вы же лучший адвокат города...
- Так говорят мои друзья. Если вы повстречаетесь с недругами, вам скажут, что я бессовестный эксплуататор человеческого горя, рвач и коллаборант...
- Но вы не коллаборировали с нацистами? - Криста закурила мятую "Лаки страйк", сразу же увидев постаревшее лицо Пола близко-близко, так близко, что сердце сжало тупой болью.
- Каждого, кто не сражался в партизанских соединениях, не эмигрировал в Лондон и не сидел в гестапо, поначалу называли коллаборантами, фрекен Кристиансен. Это бесчестно, а потому - глупо. Я продолжал мою практику при нацистах, это верно. Я не скрывал у себя британских коммандос, но я защищал, как мог, людей, арестованных гитлеровцами. В условиях нацизма понятие "защитник" было аморальным... Если человек арестован, значит, он виноват и подлежит расстрелу или медленному умиранию в концлагере. А я оперировал законом, нашим, норвежским законом... Слава богу, в архивах гестапо нашлась папка с записью моих телефонных разговоров, это спасло меня от позора, - за коллаборантами они не следили... Да, у меня в доме бывали чины оккупационной прокуратуры, я угощал их коньяком и кормил гусями, чтобы они заменили моим подзащитным гильотину каторгой, - хоть какая-то надежда выжить... Я хотел приносить реальную пользу моему несчастному народу, и я это делал... Мне больно обо всем этом говорить, но вы можете поднять газеты, - я обратился в суд против тех мерзавцев, которые меня шельмовали... В начале войны они сбежали в Англию, занимались там спекуляцией, за деньги выступали по радио, призывая к восстанию и саботажу, а я, оставшись на родине, защищал саботажников и спасал их от гибели... Я выиграл процесс, фрекен Кристиансен, в мою пользу свидетельствовали те, кого я спас... Кстати, клеветали на меня люди моей же гильдии, адвокаты, они потеряли позиции в правозащитных органах за время эмиграции, - вопрос денег и клиентуры, понятно и младенцу...
- В каких газетах был отчет о процессе?
- Во всех. Да, практически, во всех... Если хотите, я покажу вам. У меня это хранится, хотя, честно говоря, каждый раз начинается сердцебиение, когда пересматриваешь все это...
- Я была бы вам очень признательна, господин доктор Мартенс...
- Вы можете взять с собою копию, потом вернете.
- Спасибо... Перед тем, как я начну диктовать вам фамилии...
Адвокат мягко улыбнулся:
- Перед тем, как вы начнете диктовать фамилии, я все же обязан сказать свои условия... Возможно, вас не устроит мой тариф... Я д о р о г о й правозащитник... Словом, вы будете обязаны выплатить мне - в случае успеха н а ш е г о дела - пятую часть той суммы, которую вам перечислят из Мюнхена. Понятно, вы оплачиваете мои расходы по поездкам в американскую зону оккупации, перепечатку необходимых документов, телефонные переговоры и аренду транспорта. Полагаю, сумма может вылиться в три, а то и четыре тысячи долларов. Естественно, я не включаю сюда деньги, которые вам придется внести в суд, - если дело дойдет до процесса, - для вызова свидетелей, их размещения в отелях и питания, это еще две, три тысячи... Боюсь, что расходы съедят значительную часть тех денег, которые м ы выручим за ваш дом...
- У меня есть и яхта...
- Я понимаю. Но ведь вместо дома вам надо купить какую-то квартиру? Словом, я ознакомил вас с моими условиями. Они вполне корректны... Если бы дело не было связано с мщением нацистам, я бы запросил больше.
- Я согласна... То есть я позвоню вам вечером, когда прочитаю отчет о вашем процессе... Это будет окончательное согласие... Но я хочу, чтобы вы собрали материалы, уличающие не только Гаузнера, он, мне кажется, был из военной контрразведки, но и гестаповцев, начиная с группенфюрера Мюллера, он отдавал приказы на казнь.
- Как мне известно, он погиб при осаде Берлина.
- Он погиб, но его заместители остались. Словом, меня интересуют материалы о карательном аппарате Гитлера, - пусть это будет стоить не четыре тысячи, а восемь, я пойду на это.
- Муж - в случае нужды - сможет помочь вам?
- Он американец, а это - мое дело, господин доктор Мартенс, это норвежское дело...
- В таком случае, это дело не ваше, а н а ш е... Я тоже норвежец... Диктуйте, я весь внимание...


В редакции "Дагбладет" Кристину направили в отдел новостей; в большой комнате стояло восемь столов, по два телефона на каждом, в промежутке между ними - пишущие машинки, треск и крик: содом и гоморра, как можно работать в таких условиях?
- С кем я могу посоветоваться? - спросила Криста высокого, худого, как жердь, парня в свитере с рваными локтями, что сидел за машинкой, но не печатал, а, тяжело затягиваясь, жевал сигарету, пуская к потолку упругую струю дыма; он не сразу выпускал табачный дым, сначала было чистое дыхание, и лишь потом появлялось голубое, быстро темневшее облачко; Криста представила, какие у него черные легкие; бедный парень, такой молодой, через год начнет кашлять, как старик; слава богу, Пол не вдыхает так глубоко, ему важно держать в руках сигарету, поэтому у него такие желтые пальцы.
- О чем вы хотите посоветоваться со мной? - спросил парень, внезапно скосив на Кристу бархатные, с игрою, глаза, - конь на гаревой дорожке.
- О нацизме, - усмехнулась женщина. - Компетентны?
- Нет, это не по моей части, - ответил журналист. - Обратитесь к Нильсену, он дока.
- Где он?
- У нас он бывает редко, работает в кафе "Моряк", на набережной, и живет там же, на втором этаже... Если хотите - могу проводить. Как у вас, кстати, вечер?
- Занят, - ответила Криста и вышла из редакции - давящей, но в то же время какой-то по-особому веселой, полной шального треска машинок, гомона голосов и пронзительных звонков десятка телефонов.
Нильсен оказался стариком с копной пегих - то ли седых, то ли выгоревших на солнце - волос, в легком свитере и американских джинсах; обут, тем не менее, был в модные мягкие туфли, они-то и рождали некоторое отчуждение между ним и посетителями кафе, которые и говорили-то вполголоса, стараясь не помешать асу журналистики, легендарному партизану и диверсанту, сидевшему здесь с раннего утра и до закрытия; отсюда - не убирая со стола рукописей - он уходил в редакцию и на радио, сюда возвращался на обед, поднимался к себе в мансарду, чтобы поспать среди дня (привычка с времен молодости, когда служил моряком на т о р г а ш а х); никто не смел подходить к его рабочему месту; хозяйка, фру Эва, была счастлива такому знаменитому завсегдатаю, деньги брала за месяц вперед, но сущую ерунду, реклама стоит дороже.
...Выслушав Кристину, не перебив ее ни разу, не задав ни одного уточняющего вопроса, Нильсен достал из кармана своих широких джинсов трубку-носогрейку, набил ее крупнорезаным табаком, медленно, с видимым наслаждением раскурил и только после того, как сделал две крутые затяжки (явно молодой конь из отдела новостей взял у него манеру затягиваться, отметила Кристина, один стиль, хотя тот курит сигареты), наконец, поднял бездонно-голубые, совершенно юношеские глаза на женщину:
- Таких историй, как ваша, я знаю тысяч пять, милая моя... Нацизм рождает типическое, только свобода хранит образчики сюжетной индивидуальности... Чего вы хотите добиться вашей борьбой? Человечество мечтает забыть нацизм. Страшное всегда норовят выкинуть из памяти. Люди рвутся на концерты джазов и музыкальные вечера, где можно всласть натанцеваться... Если бы вы были писателем - это я понимаю! Нацизм - пища для интеллектуала, есть обо что точить свою ненависть, каждый художник ненавидит жестокость и конформизм; тоталитарное государство Гитлера было воплощением именно этих двух качеств; думаете, сейчас мало дерьма, в условиях многопартийной демократии?! О-го-го! Но ведь я не ее браню, любимую... А прошлое... Всегда удобно бранить прошлое... Вы называли людей в Испании и Португалии, которые вроде бы продолжают дело Гитлера... Доказательства? Факты? А вы уверены, что, если я отправлюсь туда, - хотя вряд ли, слишком дорого стоит билет, - они сразу же откроют мне правду?
- Они вздрогнут, - ответила Кристина. - Они - как пауки. А когда паук вздрагивает, видно трясение всей паутины...
- А у вас есть лаборанты, которые станут наблюдать за трясением паутины? Я допускаю, что она существует, но сколько вы наберете Дон Кихотов, которые готовы на драку? С силой можно бороться только силой. Она есть у вас?
Криста согнула руку, кивнула на плечо:
- Вот мои мускулы.
Нильсен усмехнулся, лицо его подобрело, сделавшись старым и дряблым. Отчего к старости люди делаются добрее, чем в зрелые годы, подумала Кристина, это закономерность, интересно бы посчитать, стыковавшись с биологами, они без нас, математиков, ответ на этот вопрос не дадут.
- Выпить хотите? - спросил Нильсен. - Выбор скуден, но наливают до краев.
- Мне надо в университет, там неудобно появляться пьяной.
- Кристиансен - ваш отец?
- Да.
- Мы пытались его отбить... Его доцент готовил операцию, мы хотели отбить вашего отца, когда его возили на машине из тюрьмы на допрос в гестапо, все было на мази, но потом забрали доцента, дело полетело кувырком...
Закурив, Кристина долго кашляла, потом спросила:
- А вы не сидели?
Нильсен покачал головой:
- Я - везун... Пил много... Пьяные - счастливчики. Я, милая фрекен, пил от страха... Пять лет прожил в страхе, оттого сейчас и начал писать... Страх подвигает человека к фантазиям... Сколько их у меня в голове?! - Он пыхнул трубкой-носогрейкой. - Объясните, что изменится, опубликуй я список нацистов, которые укрылись от возмездия? Папен был оправдан трибуналом в Нюрнберге, а он лично передал портфель канцлера фюреру. Шахт оправдан, а он финансировал создание армии и гестапо. Их, правда, потом осудили в немецком трибунале, но это же чистой воды у ж и м к и, западные немцы потирают руки: "вот у нас уже и свой суд есть!" Дерьмо не тонет... В политике выгодно сохранять монстров, глядишь, при неожиданном повороте курса пригодятся, политика похожа на калькулятор, любит счет...
- Скажите, адвокат Мартенс - честный человек?
- А что такое честность!? - Нильсен пожал плечами. - С точки зрения "буквы" его можно было лишить права на профессию, но если подойти к делу с прагматической точки зрения, то именно он спас стране десять патриотов, талантливых и добрых людей... Причем в Англии у него были родственники, он бы там не бедствовал, да и образование получил в Оксфорде, - в отличие от тех маленьких адвокатишек, которые и начали против него кампанию, отсидевшись в Лондоне... Нет, не знаю, как кто, а я к нему отношусь вполне спокойно, он оказался честнее многих, он хоть что-то делал...
- Спасибо. Если вы измените свою точку зрения на мое предложение о наци, позвоните, а?
- Я ее не изменю, милая фрекен. А телефон давайте. Я очень люблю бывать в обществе красивых женщин... Нет, нет, я не о том, - это чисто эстетическое, красота помогает работе, а нет ничего совершеннее женской красоты в мире... Диктуйте...
Криста вдруг рассмеялась:
- Погодите, но я забыла номер телефона! Он отключен, я только-только вернулась... Можно, я позвоню сюда и скажу свой номер?
- Конечно. Я тут торчу круглосуточно... Позвоните, сразу же напрошусь в гости... И научу варить грог... Любите грог?
- Ненавижу, - ответила Кристина. - Терпеть не могу того, в чем есть примесь сахара. У меня мужские вкусы...


В университете, ее сразу же восстановили в докторантуре: ах, Кристина, Кристина, все понятно, любовь, но разве нельзя было отправить телеграмму: "предоставьте отпуск на двадцать лет"?!


...Яхта стояла на том же месте, где Кристина оставила ее восемь месяцев назад; краска облупилась, но внутри было все в полнейшем порядке, даже медные поручни не очень почернели; сторож сказал, что он поглядывал за порядком: "Вы же молодые, в голове ветер, ну, ничего, доченька, пока есть на свете старики, можете безумствовать, нам скучно, когда нет дела, слишком навязчиво думается о смерти".
...Страховой агент, который просил называть его по имени (Роберт), заметил, что продавать сейчас яхту - чистое безумие: "Хороших денег не получите, а через пять лет таких корабликов не будет, сделано на заказ, лучшими мастерами; давайте застрахуем ее на четверть миллиона, хоть платить придется много, но уж лучше потом взять, чем сейчас потерять; в крайнем случае утопите, я научу, как это сделать, за риск уплатите пятьдесят тысяч, без меня ничего не предпринимать, дело может грозить тюрьмой".


В кино Криста не пошла, вернулась домой рано, письмо Роумэну написала без помарок, очень кратко: "Дорогой! Видимо, правильнее будет, если ты сам возбудишь дело о разводе. Ты прав: здесь тоже все сломаны. Мои попытки отомстить наталкиваются на мягкую стену плохо скрываемого непонимания или страха. Видимо, - снова ты прав - происходит то же, что и в Америке. Если захочешь, чтобы я вернулась к тебе, - напиши. Если ничего не напишешь, я буду ждать. Если же ты пришлешь телеграмму, заверенную юристом, что не возражаешь против продажи нашего дома и яхты, буду считать себя свободной. Я".


Через пять дней Пол прислал согласие на продажу дома и яхты, заверенное юристом студии "Юниверсал".


Дом купил господин Упсалл, предприниматель из Христиании; уплатил ровно столько, сколько просил адвокат Мартенс. Он же. Мартенс, подобрал Кристине двухкомнатную квартиру на третьем этаже, с окнами в парк, неподалеку от университета.
На телефонной станции Криста написала заявление об установке ей номера в новой квартире, поинтересовалась, может ли она выбрать себе те цифры, которые по душе: "Я математик, верю в значение суммы чисел"; ей любезно ответили, что, поскольку в действие вводится новая подстанция, просьбу фрекен можно удовлетворить; номер был легко запоминающимся: 25-05-47; рано утром отправила телеграмму в Голливуд, Роумэну, сообщив о продаже дома; дату заполнения бланка проставила сама: "25 мая 1947 года".
...После того, как все формальности были соблюдены, Криста внесла деньги за страховку яхты. Мартенс выехал в Мюнхен, пообещав ей позвонить или написать через две недели: "Раньше не управлюсь, милая фрекен Кристиансен".



ШТИРЛИЦ, ГАНС (Барилоче, сорок седьмой) __________________________________________________________________________

- Иди к ним, иди, - взмолился Ганс. - Это акулы, они набиты деньгами и не умеют кататься, их перехватит дон Антонио, иди же, только ты можешь затащить их к нам!
- Не суетись, дурашка, - Штирлиц усмехнулся. - Если они американцы, а они, действительно, скорее всего американцы, подойди к ним сам, янки любят тех, кто говорит через пень колоду и с акцентом, им нравится все иностранное... Я их отпугну нью-йоркским акцентом, они своих боятся - те обдерут их за милую душу.
Ганс, не отрываясь от окошка, заросшего ледяным плюшем, посреди которого он выскоблил щелочку и расширил ее быстрым, пульсирующим дыханием, цепко наблюдал за тем, как семь человек - пять мужчин и две женщины, одетые по-американски, достаточно скромно и в высшей мере удобно, но явно не для горнолыжных катаний, - топтались на месте, поглядывая то на коттедж Отто Вальтера, то на прокатный пункт дона Антонио.
- Они меня не поймут, Макс, я же говорю по-английски с грехом пополам! И потом я смущаюсь, я не умею заманивать, это унизительно!
- Ну-ну, - сказал Штирлиц и поднялся. - Попробую. Пожелай мне ни пуха ни пера.
На улице было достаточно холодно, но ветер с Кордильер уже не задувал; значит, через час-другой солнце начнет припекать; снег прихвачен ледяной корочкой, кататься нельзя, унесет со склона, разобьешься о камни; пока-то американцев экипируешь, пока-то поднимешь на вершину, объяснишь, как надо п л у ж и т ь - спускаться, постоянно притормаживая, - установится погода, день будет отменным.
- Я вас заждался, - крикнул Штирлиц американцам издали. - Уже полгода жду! Всех катал - и англичан, и голландцев, и французов, - а вот настоящих янки не поднимал на вершину ни разу!
Седой крепыш, судя по всему старший, резко повернулся к Штирлицу:
- Вы американец? Здесь!? Какая-то фантасмагория!
Заметив, что к прибывшим во всю прыть гонит младший брат дона Антонио, сумасшедший Роберто, Штирлиц ответил:
- За рассказ о моей одиссее дополнительную плату не беру, пошли, я уже приготовил хорошие ботинки прекрасным леди - пятый и седьмой размеры, попробуйте спорить?!
Дамы не спорили; как истинные американки, раскованно и дружелюбно расхохотались, заметив, правда, что джентльмен им льстит, размеры чуть больше, шесть и семь с половиной, и первыми направились к прокатной станции Отто Вальтера.
- Они шли ко мне, Максимо, - прошептал сумасшедший Роберто, пристроившись к Штирлицу, который заключал шествие, словно бы загоняя американцев, будто кур, в сарай, широко расставив руки. - Это не очень-то по-соседски.
- Надо было скорей поворачиваться, Роберто. И не устраивай истерики - побью.
- Тогда они испугаются и уйдут от тебя.
- Верно, - согласился Штирлиц. - Пойдут к вам, увидят твою морду с синяками и тогда вообще побоятся ехать на вершину.
- Но ты хоть позволишь мне подняться вместе с вами?
- Я не могу тебе этого запретить, но объясняться-то я с ними буду по-английски, все равно не поймешь...
Роберто отошел, бормоча под нос ругательства; седой американец поинтересовался:
- Конкурент?
- Если знаете испанский, зачем спрашивать? - ответил Штирлиц.
Ганс встретил гостей, затянув ремень, как молодой кадет на параде, приветствовал их на чересчур правильном английском, осведомился, кто хочет кофе; есть напитки и покрепче; предложил сразу же начать примерять обувь...
Штирлиц сумрачно заметил:
- По поводу того, что "покрепче"... До спуска пить запрещено... Я - ваш тренер, меня зовут Мэксим Брунн, к вашим услугам, леди и джентльмены, кто намерен подняться на вершину?
- Все! - закричали женщины.
- Прекрасно, у моего босса, - Штирлиц кивнул на Ганса, - будет хороший бизнес. Ознакомьтесь с расценками за инвентарь. Лично я беру за день пять долларов с каждого, гарантирую, что за неделю вы научитесь скоростному спуску. Страховку не беру: фирма гарантирует, что вы вернетесь в Штаты с целыми ногами и тазобедренными суставами, - вообще-то, их ломают чаще всего, особенно люди вашего возраста, - обернувшись к женщинам, он добавил: - К вам это не относится, гвапы... "Гвапа", - галантно пояснил, - по-галисийски значит "красавица"...
- А что такое "ходер"? - спросила большеногая американочка, лет тридцать пять, веснушки, ямочки на щеках, в глазах - чистый наив, вполне естественно совмещенный с оценивающей деловитостью женщины, знающей толк в любовных утехах.
- Вы чья-нибудь дочка?! Джентльмены, кто отец этой очаровательной женщины? - Штирлиц улыбался. - Или вы жена? Лучше б, конечно, подруга, тогда бы я ответил правду.
- Мы жены, жены, - прокричали американки. - Я - Мэри, - сказала большеногая, - Мэри Спидлэм.
- А я - Хэлен Эрроу, - сказала маленькая, смуглая, стриженная очень странно, слишком коротко, чуть не под мальчика.
- Если вы жены, то пусть седой господин - мне кажется, он ваш предводитель - объяснит, что такое "ходер", - усмехнулся Штирлиц. - У меня язык не поворачивается.
Седой крепыш, понимавший испанский, смущенно ответил:
- Девочки, это слово идентично нашему "заниматься любовью".
- Не верно, - Штирлиц покачал головой. - Зачем говорите неправду? Это идентично нашему "фак"', девушки. В горах надо все называть своими именами... Ладно, к делу... Кто из вас хоть раз стоял на лыжах?
_______________

' Американский нецензурный жаргон.


Перестав хохотать над разъяснением Штирлица, Мэри и Хэлен отрицательно покачали головами; седой, укоризненно поглядев на присутствующих, заметил:
- Нужно ли все называть своими именами?
- Наш инструктор мистер Брунн, - быстро заговорил Ганс, стараясь исправить неловкость, - настолько силен на склонах, что ему здесь прощают все... Они психи, эти тренеры, настоящие психи, но что мы без них можем?
- Мистер Брунн не псих, - Хэлен сбросила куртку. - Просто он любит точность. И мне это нравится. Правда, Эрни? - она обернулась к высокому мужчине в клетчатой куртке. - Ты согласен?
- С такой женой, - усмехнулся Штирлиц, - ни один муж не рискнет не согласиться... А вообще-то, леди и джентльмены, я вас проверял: я вожу на склон только тех людей, которые не выпендриваются... Иногда ведь начинающих горнолыжников надо - за грубые ошибки - ударить палкой по попе, как детей, и это по правилам, иначе не научитесь... И это надо простить тренеру, потому что горные лыжи есть некий момент любви и самоутверждения, вы в этом убедитесь через час... А теперь все, хватит болтовни, дамы раздеваются первыми в комнате наверху, берут брюки и куртки, я поднимаюсь к ним с ботинками через пять минут, мужчины - так и быть - раздеваются при мне...


...На вершине было холодно, нос Ганса сразу же сделался сосулистым, но капля, которую так ждал Штирлиц все эти недели, что они работали вместе, так и не появилась, он так хитро дотрагивался до щек перчатками, запрокидывая голову, или, наоборот, резко присаживался, вроде бы поправляя крепления, что успевал смахнуть ее совершенно незаметно; раньше Штирлиц потешался над этим, сегодня начал анализировать каждый жест молодого х е ф е; он вообще сегодня смотрел на Ганса по-новому, очень цепко и - поэтому - внешне совершенно не обращал на него внимания.
- Между прочим, я вам не представился, - сказал седой коротыш, опустив уши своей шапочки. - Меня зовут Дик Краймер, я работаю в сфере рекламы... Нашу поездку финансировал нью-йоркский филиал лондонской туристской фирмы "Кук и сыновья"...
- Намерены прославлять наши восхитительные склоны? - сразу же заинтересовался Ганс. - Я готов передать вам, совершенно безвозмездно, материалы об уникальном озере Уэмюль, об его индейском изначалии...
- Изначалие у него вулканическое, - буркнул Штирлиц, и американцы весело рассмеялись: эта нация не терпит угодничества и не считает нужным хитрить по мелочам.
Ганс посмеялся вместе со всеми, но в глазах у него промелькнуло то, прежнее, что Штирлиц прочел во время их первой встречи; тем не менее этот человек умеет проигрывать, отметил он, и обладает отменной выдержкой; сумасшедший Роберто полез бы с кулаками, а как же иначе, над ним смеялись сеньорины, смех - оскорбление для кабальеро, все по правилам...
- Безвозмездно никто ничего не передает, - продолжал между тем Штирлиц, поглядывая на облака, которые становились все более высокими, легкими; в них угадывался розовый цвет, значит, они вот-вот разорвутся и выглянет солнце. - Безвозмездно - значит неинтересно. Или, хуже того, лживо. Правда, мистер Краймер?
- Вообще-то да, мы не очень верим в безвозмездность, когда речь идет о бизнесе, - согласился тот. - Но если там всякие фонды и пожертвования, то это, конечно, другое дело.
- Э, бросьте, - Штирлиц махнул рукой, - фонды не облагаются налогом, можно спрятать десяток миллионов долларов от ищеек из финансового ведомства, да и потом реклама, связанная с благотворительностью, даст неплохую прибыль, нет?
- Вы американец, - утверждающе заметил Краймер. - Не отказывайтесь.
- А кто сейчас отказывается от вашего зеленого картона? Победители, денег тьма, девушки, - Штирлиц кивнул на Мэри и Хэлен, которые прилаживали лыжи, - хорошенькие, дурак откажется... Ладно, хватит болтать! Представители мистера "Кука" должны оценить своими задницами крутизну, а вы неверно приладили лыжи, давайте помогу.
Он опустился перед женщиной на колени, взял ее левую лодыжку, вогнал ботинок в крепление, затянул и вдобавок обвязал кожаной тесемкой; в сумочке, которая служила ему одновременно и поясом, у него были медикаменты, ремешки, мазь против ожога и плоская фляжка со спиртом.
- Теперь не жмет? - спросил Штирлиц. - Удобно?
- Было бы прекрасно, наладь вы мне и правую ногу таким же образом.
Штирлиц поднял голову; зрачки у женщины стали громадными, подрагивающими; неужели кокаин, подумал он, или муж опостылел; роман на склоне, отдушина на полгода, будет что вспомнить; все же женщины тоньше нас, они подданные чувства, их безрассудство окаяннее нашего, а потому поэтичнее.
Штирлиц приладил ей и правую ногу, поднялся, задрал голову и крикнул:
- Солнце, давай! Время!
И, послушное ему, солнце разорвало радужные, легкие тучи; американцы дружно зааплодировали.
Ганс шепнул:
- Ну и сукин же ты сын, Макс.
- Мальчик, зависть погубила Сальери, а он был довольно одаренным композитором... Ну, "кукины дети", - Штирлиц обернулся к американцам, - признавайтесь, кто из вас хоть раз стоял на лыжах?
- Один раз я корячился, - сказал Краймер. - Но у меня ничего не вышло...
- Где это было?
- В прошлом году в Австрии, около Теплицзее, я там кончал армейскую службу...
Штирлиц посмотрел на Ганса;тот, однако, не спросил, в каком это месте было, кто тренировал, где останавливался американец; поди ж ты, а как много рассказывал про тамошние склоны; впрочем, катается он отменно плохо, так что, быть может, не хочет позориться передо мною.
- Кто вас тренировал? - спросил Штирлиц.
- Какой-то паршивый Фриц, наверняка эсэсовец, они все эсэсовцы, эти поганые фрицы...
- Это уж точно, - согласился Штирлиц, - что верно, то верно, особенно Бах и Моцарт...
Мэри засмеялась:
- Дик, вас умыли холодной водой из-под крана... Мой дедушка, кстати, был фрицем, самый настоящий немец из Гамбурга...
- Ладно, - Штирлиц отчего-то вздохнул. - Объясняю, как надо спуститься с этого склона живым. Все зависит от того, как вы меня будете слушать. Сначала давайте разберемся с палками. Смотрите, как надо продевать руку сквозь тесемки... Поняли? Если потеряете на склоне палку, то не сможете подняться, когда шлепнетесь. А это - конец, особенно после того, как задул ветер... Здесь это происходит в минуту: ясное солнышко, благодать, как вдруг заметет, ни зги не видно и ни хрена не слышно... Замерзнете за милую душу...
- Ну вас к черту, - сказал долговязый муж Мэри. - Вы инструктируете нас, словно мы приехали в крематорий.
- Простите, сэр, больше не буду, - смиренно ответил Штирлиц. - Но если вы потеряете палки и замерзнете, мне придется сопровождать вашу жену в ее траурном турне до Нью-Йорка... Я не хочу этого, право... Если же вам вообще не нравится моя манера - валяйте вниз и бегом к нашему конкуренту, сумасшедший Роберто станет спускать вас на руках, как Дюймовочку...
- Ты несносен, - сказала Мэри своему долговязому. - Мистер Брунн обладает - в отличие от тебя - чувством юмора. У тебя какая-то страсть делать всех людей похожими друг на друга... Продолжайте, Мэксим! Посмотрите, я правильно просунула кисть, чтобы не потерять палку?
- Вы умница. Прирожденная горнолыжница, - кивнул Штирлиц и обернулся к остальным. - Ну-ка, все поднимите руки! Молодцы! Понятливые. Теперь давайте-ка поглядите, что такое п л у г... Это - основа основ первого дня обучения... Спуск с торможением - я это называю "плугом"... Вот, я поехал, наблюдайте!
Он оттолкнулся палками, чуть согнул ноги, словно приготовившись к прыжку, слегка развел их и, чуть не упершись кончиком правой лыжи в левую, начал соскальзывать вниз, придавливая о п о р н у ю ногу так, что еле-еле ехал по довольно крутому склону, будто какой незримый тормоз сдерживал его там, где по всем законам физики человека должно нести вниз с устрашающей, всевозрастающей скоростью.
- Видите, - кричал Брунн, обернувшись к американцам, - смысл в том, чтобы держать корпус развернутым к склону, постоянно чувствовать ноги, собранность спины и радоваться тому, что вы управляете скоростью, а не она вами!..
- Камни! - закричала Мэри. - Вы врежетесь в камни!
- Я не врежусь в камни, - ответил Штирлиц, продолжая спускаться, - я приторможу, я помню, что в тридцати метрах должны быть камни, но я не боюсь их, потому что я разведу лыжи пошире и спокойно остановлюсь на самом крутяке! Вот здесь. Стоп! Видите, как легко я остановился? Понятно, как надо катить вниз моим п л у г о м?
- Понятно, - прокричали американцы, только долговязый муж Мэри промолчал.
- А ну, валяйте ко мне! - скомандовал Штирлиц. - По очереди. Дик, начинайте, вы ж катались в австрийских Альпах? Вперед!
- Боюсь! Меня может понести. Вы зачем-то выбрали слишком крутой склон, - ответил Краймер. - На какой бок падать?
- Я вам запрещаю падать! Отталкивайтесь палками! Так! Молодец! Хорошо! Больше разводите ноги! Еще больше! Жмите на опорную лыжу! Еще! Еще! Еще! Молодец! Ну-ка, остановитесь! Вам не нужна левая нога! Поднимите ее чуток! Браво! Навалитесь на правую лыжу! Поворачивайте вверх! Молодец, Дик!
Краймер остановился возле него; лицо покрылось капельками пота, цепкий мужик, другой бы грохнулся, спуск, действительно, крутоват.
- Мэри, давайте вы!
- Боюсь, - прокричала американка.
- Все женщины боятся первого раза, а потом за уши не оттащишь, - Штирлиц хмыкнул. - Вперед! Молодец! Садитесь на попу! Ниже! Еще ниже! Ноги плугом! Отводите правую! Жмите на нее! Правую, говорю, правую! Носки вместе! Поворот на склон! Молодец, девочка! Браво!
Хэлен, конечно, шлепнулась сразу же; Штирлиц ожидал этого, малышка прежде всего думала о том, как она смотрится со стороны, а горные лыжи этого не терпят. Действительно, это настоящая, всепожирающая страсть, ей отдают себя без остатка, в противном случае получается сделка, пакость, брррр!
Штирлиц п о д с к а к а л к ней по-оленьи, легко, вспомнил лицо колдуньи Канксерихи; ай да Гриббл, спасибо ему, все же шпионы добрые люди; чей только он шпион, неужели б р а т с т в о начало вербовать англичан? Побежденные подчиняют себе победителей? Парадокс нынешнего времени.
- Ушиблись, Хэлен? - спросил он, склонившись над женщиной. - Больно?
- Страшно, - ответила та, протягивая ему горячую, податливую ладонь.
- Ну, это ерунда, это вы себе вбили в голову... Поднимайтесь... Вот так... Ноги трясутся?
- Еще как, - сказала Хэлен, не отпуская его руки.
- Пройдет. Постоим минуту, отдышимся, и поедете следом за мной, повторяя каждое мое движение, ладно?
- Какая-то я неспособная к этим чертовым лыжам...
- Таких нет. Все к ним способны... Только одни научились спускам, а другие не рискнули. В жизни надо рисковать раз шесть, от силы семь. И одним из этих семи раз должен быть риск на склоне... Если вдруг стало очень плохо, надо плюнуть на все, одолжить денег и уехать в горы... Поверьте, голова и сердце отдыхают, только когда спускаешься по склону... Ни о чем другом не думаешь, кроме того, как бы спуститься половчей... Такой отдых мозгу и сердцу необходим... И дают его горные лыжи, ничего больше. Отдышались?
- Вроде бы да.
- Ноги не трясутся?
- Перестали... Когда вы рядом - не страшно.
- Ну, валяйте за мной, повторяйте каждое мое движение, договорились?
- Не получится...
- Дам палкой по заднице - получится. Пошли, девочка, пошли!
...Остальные спустились без приключений; Чарльз, муж Мэри, разогнался, ехал д е р е в я н н о, но, видимо, раньше занимался коньками; с т о й к о с т ь почти профессиональная; затормозил, точно скопировав манеру Штирлица.
- Поздравляю с боевым крещением, - прокричал Ганс, спустившийся последним, раскорякой. - Я поражен, как все лихо скатились! Вы наверняка тренировались перед поездкой в Барилоче, правда, Макс?
- Скатились они чудовищно, - ответил Штирлиц, - трусили, и особенно Чарльз, который более всего опасался выглядеть смешным...
- Ничего подобного, - сказал Чарльз, и какое-то подобие улыбки промелькнуло на его сухом лице. - Просто я не хочу, чтобы вы сопровождали мою жену в траурной процессии. К мужчинам вашего типа женщины льнут. Видимо, существует своя выгода в том, чтобы родиться хамом...
- Ну и неправда, - Штирлиц тоже улыбнулся. - Хорошо быть горнолыжником, особенно инструктором... Женщины любят инструкторов... Они вообще преклоняются перед теми, кто умеет делать то, чего не могут окружающие, правда, Хэлен?
Та вздохнула:
- Вы обратили вопрос не по адресу. Спрашивайте Мэри. А вот как я спущусь с этого ужасного крутого склона - не знаю. Лучше бы мне забраться наверх и вернуться в долину на фуникулере.
- А он вниз не везет, Хэлен, - сказал Штирлиц. - Так что придется катить за мной... Сейчас мы поучим с вами легкие повороты, главное - научиться тормозить и не разгонять скорость, как Чарльз. Все остальное - завтра...
...В долине, когда вернулись в домик Отто Вальтера, - счастливые, разгоряченные, мокрые, обгоревшие под солнцем - Штирлиц достал бутылку чилийской "агуа ардьенте"', разлил по чашкам и стаканам, предложил выпить за Мэри и Хэлен - "будут кататься по первому классу" - и порекомендовал заказать обед у Манолетте: "Самая вкусная и при этом достаточно дешевая еда, никто не делает такую парижжю'', как испанский итальянец, да и вина у него отменные".
_______________

' "Горячая вода" (исп.).
'' Жареное мясо (арг. жаргон).


Предложение приняли, Штирлиц отправился к Манолетте, старик обрадовался - пять дней будет хороший заработок, ринулся разжигать угли для парижжю, позвонив при этом племяннику: "Гони что есть сил!"
- И пусть прихватит с собой какого-нибудь чико', - попросил Штирлиц, - который хочет заработать пару долларов, но при этом умеет держать язык за зубами...
_______________

' Паренек (исп.).


- Что нужно сделать чико? - поинтересовался Манолетте, передав племяннику просьбу друга.
- Знаешь, Ганс все-таки большая скотина, - ответил Штирлиц. - Он хочет взять всех моих учеников на себя... По-моему, он сегодня попрется в отель к этим "гринго"... Если не сегодня, то уж завтра наверняка, и возьмет с них деньги за обучение... А я не люблю, когда меня дурят, ты знаешь... Вот мне и надо, чтобы верный чико поглядел за Гансом... Сегодня, завтра, словом, все те дни, пока эти долбанные "гринго" живут здесь, а я дурю их на склоне...


...В отель после обеда Штирлиц проводил американцев сам; Чарльз надрался, на ногах не стоял, пришлось волочь его на себе до автобуса; Мэри вздохнула:
- Мэксим, а что мне с ним делать, когда этот чертов драндулет остановится? Чарльз обычно засыпает после крепкой п о д д а ч и. Давайте затащим его в номер вместе, а?
- С вами я готов затащить его даже в преисподнюю, - ответил Штирлиц и, сев рядом с нею в автобусе, сказал Гансу, который намеревался пристроиться рядом, чтобы тот протер лыжи и посушил инвентарь: "Завтра начнем кататься с самого утра".
- А ты разве не вернешься? - удивился Ганс.
- Дели всю выручку пополам - тогда вернусь, - усмехнулся Штирлиц и обратился к шоферу Пепе: - Трогай, парень. Не застуди этих янки, они платят хорошие деньги, поэтому их надо любить...
...Чарльза затащили не без труда; действительно, он уснул сразу же, как только автобус начал спуск в долину, к озеру, к тем двум островам, на которых день и ночь велось строительство атомного реактора штурмбанфюрера СС Риктера...


...В отеле р а з о ш е л с я Дик Краймер; остальные янки были довольно сдержанны, сразу же отправились спать; седой пригласил Штирлица в бар: "Мне нравится, что вы не увели к себе Мэри, она же отдается вам глазами! Молодец, вы мужчина! Только паршивые дачи' режут подошвы на ходу, вы ведете себя, как джентльмен; угощаю я; ужинаем вместе".
_______________

' Итальяшки (ам. жаргон).


Именно за ужином, когда Краймер окончательно размяк, хотя головы не терял, мужик крепкий, Штирлиц и задал ему вопрос:
- "Куки" профинансировали вам поездку только в Аргентину?
- Да. Именно в Барилоче. Уникальный горнолыжный курорт, катают именно в те месяцы, когда у нас солнце, представляете, сколько сюда можно отправить людей на июньские, з и м н и е катания?
- А если за одну и ту же сумму "Куки" предложат туристам поездку в две страны?
Краймер удивился:
- Какой смысл, Мэксим? За две страны надо брать именно как за две! Вы же сами говорили о вреде безвозмездности...
- А я и не предлагаю устраивать благотворительный тур. "Куки" должны уплатить нам за идею, а мне, в довершение ко всему, дать эксклюзивное право на обмен валюты своим клиентам.
- Что-то я вас не понимаю, - Краймер потер лицо ладонями.
- Ну и хорошо, что не понимаете. Значит, я не дурак, это только дурака можно понять сразу... Если хотите, завтра зайдем к адвокату и заключим сделку: "Куки" рекламируют тур в две страны за цену, которую брали за посещение одной, а я организовываю катания в двух странах... Деньги делим поровну. Первый взнос - пять тысяч долларов. Четыре - мне, одну - вам, точнее, вы мне платите четыре, потом сочтемся доходами.
- Нет, я вас не понимаю, - Краймер выпил две таблетки аспирина. "Хочет протрезветь, почувствовал жареное, дурак не почувствует, дело пахнет большими деньгами".
- А вы подумайте. Дик. Я отвечаю за реализацию идеи, вам только надо приготовить мешок для денег, ничего больше... Всю практическую работу я беру на себя. Хотите серьезно говорить - заключаем соглашение у адвоката Гутоньеса, он здесь главная шишка, мужик с головой, не хотите - не надо, найду другого клиента.
- Вы не верите мне? Не хотите объяснить д е л о? Как же я могу заключать с вами сделку, не зная, что вы продаете?
- Если вы готовы заключить сделку, идею я выложу у адвоката, - это справедливо, согласитесь...
- Но вы заломили баснословную цену за идею... Четыре тысячи - это нереально!
- Нереально, так нереально, - согласился Штирлиц. - Разве я спорю? Я никогда никому не навязывался, Дик. Я живу так, как мне нравится... Загораю, катаюсь на лыжах и занимаюсь любовью с женами, озверевшими от своих пресных мужей... Очень удобно и никаких трат, они же еще и поят... Ладно, я пошел спать и вам советую... Завтра буду гонять по самому крутому склону...
- Нет, погодите, так не годится, - рассмеялся Краймер. - Вы меня разожгли, а теперь делаете бай-бай ручкой? Это не по-мужски. Я готов купить вашу идею за тысячу баков, одну идею, это хорошая сделка...
- Ну и заключайте ее с вашим Чарльзом, - ответил Штирлиц и поднялся.


Сговорились на двух тысячах: "К адвокату пойдем завтра, после катания, там и решим все окончательно".


Ночью Штирлиц вернулся к Манолетте, старик уже был в кровати:
- Этот твой Ганс не подваливал к "гринго", Максимо... Он пошел на калле де Чили, второй этаж, контора сеньора Рикардо Баума, ты должен знать его сына, старик занимается транспортировкой красного дерева из Пуэрто-Монта, к ним зашел Чезаре Стокки, он вожжается с этими сумасшедшими физиками, что торчат на островах, а оттуда слинял домой...
Кемп говорил Штирлицу про человека, занимающегося в Барилоче торговлей красным деревом из Чили; имени не знал, но подтвердил, что это резидент Гелена; Стокки был коллегой Мюллера в Риме; вот что значит врать по малости, милый, маленький Ганс! "Я не умею завлекать иностранцев, Макс, это унизительно!" А что же ты нес в первый день нам с Манолетте про то, как заманивал американских солдат в свою венскую контору по сдаче в наем гражданской одежды?!
Неужели и Отто Вальтер включен в систему Гелена? Не может этого быть. Он сказал, что Ганс какой-то племянник двоюродной сестры... Какой к черту племянник?! А если и племянник? Он вполне может быть здесь не тем, кем был дома: Гелен учил своих людей конспирации с первой минуты, - когда еще принимал решение взять человека на службу в отдел армии "Восток" вермахта Адольфа Гитлера; чистая з а м е н а, поди, проверь, Вальтер не был в Европе с двадцать девятого!


У адвоката Гутоньеса перед тем, как идти ужинать (катались отменно; Мэри дважды шлепнулась, но оба раза сделала это для того, чтобы Штирлиц, обняв ее, помог встать), составили соглашение: "Я, Макс Брунн, и я, Ричард Краймер, заключили настоящее соглашение о том, что фирма "Кук и сыновья" может продавать за прежнюю цену тур в Аргентину (Барилоче) и Чили, то есть в две страны, рекламируя семидневную поездку как горнолыжную (пять суток) и рыболовную - Чили, порт Пуэрто-Монт (двое суток). В случае, если "Кук и сыновья" (или же другая туристская фирма) заинтересуется предложением за одну цену организовать посещение двух стран, Макс Брунн и Ричард Краймер должны получать - паритетно - три процента с прибыли и обладать исключительным правом обслуживать туристов и проводить обмен долларов на местные валюты.
Идея Макса Брунна оплачена Ричардом Краймером двумя тысячами долларов, которые депонированы на счет "Банко де Архентина" и не могут быть сняты вплоть до сообщения Ричарда Краймера о том, что предприятие начато. В случае, если ни одна из туристских фирм не заинтересуется такого рода предложением. Макс Брунн имеет право получить одну тысячу долларов, и одна тысяча будет перечислена на счет 52678 в "Нэшнл Сити бэнк", отделение в Сан-Франциско, на имя Ричарда Краймера, что вменено в обязанность совершить Хосе-Аделаида-Аугусто-Эсперанса-и-Мирасоль Гутоньесу".
Дата, подписи, печать, документ - все по форме.


...Провожая американцев на аэродром, Штирлиц незаметно сунул в карман Краймера записку:
- Это адрес женщины, которая меня когда-то любила. Если вы поймете, что наше дело перспективно, тогда я позвоню вам и попрошу отправить этот проспект горнолыжного тура за одну цену в две страны моей подруге. Только в конце допишите: "Если вы остановитесь в отеле "Анды", он будет у вас на следующий день". И все. Не приедет - значит, не судьба, приедет - буду счастлив.
Тот кивнул, вздохнув:
- Меня тревожит во всем этом деле, Мэксим, то, что вы романтик... Такие губят бизнес... В нашем деле нужны люди, с к р е п л е н н ы е семьей, постоянной любовницей и необходимостью вносить ежемесячные взносы за строительство нового дома с подземным гаражом - сейчас это входит в моду - и бассейном посреди гостиной...



далее: 1 >>

Юлиан Семенов. Экспансия - III
   1
   2
   3
   4
   5
   6
   7
   8
   9
   1
   2
   3
   1
   2
   3
   4
   5
   6
   7
   1
   2
   3
   4
   1
   2
   3
   4
   5
   6
   7
   8
   9
   10
   11
   12
   13
   14