Юлиан Семенов. Экспансия - I




Аннотация

Действие нового романа заслуженного деятеля искусств, лауреата Государственной премии РСФСР писателя Юлиана Семенова развертывается в конце 40-х годов, когда начал оформляться союз нацистских преступников СД и гестапо с ЦРУ. Автор рассказывает о пребывании главного героя книги Максима Максимовича Исаева (Штирлица) во франкистской Испании.



ИНФОРМАЦИЯ К РАЗМЫШЛЕНИЮ (19 июня 1945 года) __________________________________________________________________________

Сталин осторожно, как-то замедленно, отодвинул от себя папку со страницей машинописного текста, медленно поднялся из-за стола, прошелся по кабинету, постоял возле окна, наблюдая за тем, как по кремлевской площади медленно и валко расхаживали голуби, цветом похожие на брусчатку; если долго и неотрывно смотреть на них, возникало ощущение, что сама брусчатка движется; мистика какая-то; нечто похожее рассказывал на занятиях в семинарии отец Дионисий: вещие птицы, чистилище, райские кущи.
Обернувшись, Сталин посмотрел на начальника разведки, несколько раз пыхнул трубкой, чтобы раскурить ее, и, вернувшись за стол, спросил, кивнув на бумагу:
- Ну, и как вы мне это объясните?
- Я обязан проверить и перепроверить это сообщение. Оно носит чрезвычайный характер, поэтому его надежность я должен подстраховать с разных сторон.
- А что за человек передал вам это сообщение? Надежен?
- Вполне. Но смысл любой игры в разведке заключается в том, чтобы именно надежному человеку отдать ложную информацию.
- Спасибо за разъяснение. Вы очень популярно объяснили мне суть разведывательной работы. Тронут.
Он подвинул к себе текст телеграммы, пробежал ее еще раз:
"В течение трех дней, начиная с середины июня, в Пентагоне проходили секретные совещания руководства военной разведки США и чинов ОСС' с начальником управления "Армии Востока" генерал-лейтенантом вермахта Геленом. В ходе этой встречи было достигнуто соглашение о том, что Гелен возвращается в Германию и разворачивает свою работу. Гелен согласился передать свою агентуру американской разведке, включая руководителей "русского освободительного движения" генерала Власова, активистов "украинской повстанческой армии" Мельника и боевиков Бандеры; достигнуто соглашение о том, что отныне американцы будут контролировать работу Гелена с агентурой, внедренной им в ряды польского правительства в Лондоне, со словацкими, хорватскими, венгерскими, болгарскими, чешскими и румынскими антикоммунистическими группировками, эмигрировавшими на Запад.
_______________

' О С С - Организация (Отдел, Управление) секретных служб (разведка США, созданная по указанию Рузвельта для борьбы против гитлеризма). - Здесь и далее примечания автора.


Однако в итоговом коммюнике было отмечено, что после того, как в Германии к власти будет приведено немецкое правительство, Гелен намерен начать работу лишь на новый немецкий режим. Пентагон заверил его в том, что ему будет оказано содействие в этом вопросе. Было подчеркнуто, что Вашингтон найдет возможность оказать давление на новое немецкое правительство в том смысле, чтобы организация генерала Гелена была преобразована в разведывательную службу режима демократической Германии, интегрированной в систему западного мира. Он получил заверения, что останется шефом разведки. Было подчеркнуто, что сейчас в Германии рискованно создавать единый центр разведки; необходимо определенное время для того, чтобы западные демократии смогли по-настоящему укрепиться в своих зонах оккупации, сделав их недоступными для коммунистического проникновения. Поэтому генералу Гелену было предложено продумать вопрос о создании нескольких конспиративных центров, в первую очередь в Испании; санкционированы его контакты с соответствующими службами генералиссимуса Франко.
После того как совещание в Пентагоне завершило свою работу, генерал Гелен провел трехчасовую беседу с Алленом Даллесом, который, как здесь считают, привез сюда генерала и з а с т а в и л Пентагон сесть с ним за стол переговоров. Итоги этих бесед неизвестны, однако предполагают, что речь шла о практических шагах в направлении развертывания антикоммунистической активности в странах Восточной Европы. Не отвергается также возможность проработки конкретных мер для оказания немедленной помощи группировкам украинских антикоммунистических отрядов, сражающихся против Кремля в районах Львова".
Сталин долго ходил по кабинету в молчании, потом остановился перед начальником разведки, изучающе посмотрел ему в лицо, словно бы обняв своими рысьими желтоватыми глазами, и спросил:
- А теперь скажите, как мне после этого, - он кивнул на стол, - сидеть рядом с Трумэном и обсуждать проблемы послевоенной Европы? Что молчите? Не знаете, как ответить? Или не решаетесь?
- Скорее - второе, товарищ Сталин.
- Почему? Вы же не навязываете мне свою точку зрения, а лишь отвечаете на вопрос. Большая разница. Так что?
- Я исхожу из того, что на Западе нам противостоят две силы: здравомыслящие политики - а их, мне сдается, все-таки немало - открыто выступают за продолжение дружеского диалога с нами. Противники, что ж, они и останутся противниками, ничего не поделаешь. Но чем круче мы прореагируем на такого рода информацию, тем труднее будет здравомыслящим, то есть тем, кто хочет с нами дружить.
- Но вы-то верите, что эта информация не сфабрикована для того, чтобы мы заняли жесткую позицию? И - таким образом - поставили наших симпатиков в трудное положение?
- Надо проверять. Времени на это не было.
- А возможности?
- Есть.
- Как вы думаете, близкое окружение покойного Рузвельта понудит Трумэна отмежеваться от его слов, сказанных в начале войны по поводу того, что помогать надо тому, кто будет выигрывать битву: одолеют немцы - немцам, возьмут верх русские - русским?
- Думаю, он готов сделать все, чтобы эти его слова были преданы забвению.
- А если ему помочь в этом? Если я сделаю все, чтобы помочь ему в этом? Как полагаете, будет он стоять за диалог?
- Не знаю.
- Хорошо, что ответили честно. Спросим Громыко. Скажите вот что: вы бы, лично вы, решились на переговоры с высшим гитлеровским военачальником, не поставив об этом в известность меня?
- Нет.
Сталин усмехнулся:
- А может быть, Трумэн добрее? Как-никак демократия, свободные выборы, полная гласность?
- Именно поэтому я бы на месте руководителей американской разведки подстраховался санкцией президента.
- "Именно поэтому", - хмыкнул Сталин. - Хорошо ответили. Не нравится наша демократия, а? Ладно, будем думать, как поступать. Не пришлось бы брать уроки у режиссеров Художественного театра: пусть научат, как вести себя за столом переговоров о будущем мира с тем, кто спокойно живет в том же городе, где его военные дружески принимают гитлеровского генерала... Документ мне оставьте... И продумайте, как можно получить более развернутую информацию... Видимо, из Испании? Впрочем, не мне вас учить профессии, поступайте, как знаете.



ШТИРЛИЦ - I (Мадрид, октябрь сорок шестого) __________________________________________________________________________

Американец, подошедший к Штирлицу на мадридской авениде Хенералиссимо с предложением пообедать и поговорить о том, что может представить обоюдный интерес, был вполне доброжелателен; следов того волнения, которое обычно сопутствует операции похищения или ареста, не было заметно на его лице.
- Обещаю отменное меню, - добавил он. - Как отнесетесь к такого рода перспективе?
Листья платанов на широкой авениде начали уже желтеть, становясь металлическими, цвета чилийской меди; осени, однако, не чувствовалось; тепло; Штирлиц подставил лицо мягким лучам солнца и, как-то странно пожав плечами, тихо ответил:
- А почему бы и не пообедать?
- Мне почему-то казалось, что вы откажетесь.
Штирлиц снова посмотрел на американца: очень крепкий человек, подумал он, с б и т е н ь прямо-таки; они вообще-то очень здоровые; понятно: войн не знали, живут далеко от тех мест, где разыгрывается трагедийное действо, да и молоды, два века истории, это не возраст, младенчество.
Он отчетливо и как-то до страшного явственно помнил тот дождливый день, когда в здешних газетах напечатали речь Черчилля, произнесенную "великим старцем" в Фултоне; бывшего премьера Британии слушателям Вестминстерского колледжа представил не кто-нибудь, а сам президент Трумэн, что придало этой речи характер чрезвычайный; протокол и есть протокол, в одной строке подчас заключена целая программа, которая готовилась целым штабом политиков, экономистов, военных, ученых, разведчиков и философов в течение месяцев, а то и лет.
Прочитав речь Черчилля дважды, Штирлиц отложил газету, тяжело поднялся со скрипучего стула (три стула стояли в его конурке, называемой "номером", все три скрипели на разные "голоса") и вышел на улицу; моросил мартовский дождь, хотя небо было безоблачным; люди шлепали по лужам, спрятавшись под парашютными куполами зонтов; лишь истинные кабальерос вышагивали без шляп, в легких пальто, - вода не пули, это нестрашно, прежде всего следует думать о своем облике, непристойно прятаться от чего бы то ни было, от дождя - тем более.
Он брел по городу бездумно, не в силах сосредоточиться после прочитанного, и поэтому совершенно неожиданно осознал самого себя в центре, напротив американского посольства; в большой дом то и дело заходили люди, было девять часов, начало рабочего дня; он остановился возле газетного киоска, начал пролистывать газеты и журналы, вздрагивая каждый раз, когда старенький продавец в огромном берете, по-пиратски надвинутом на глаза, один из которых был с бельмом, выкрикивал истошным голосом:
- Читайте историческую речь Черчилля, он объявил войну Сталину!
Штирлиц смотрел на американцев, которые входили в ворота посольства; были они высокие, крепкие, одеты словно в униформу: тупорылые ботинки с дырочками на носках, очень узенькие брюки, узенькие, в ноготок, узелки галстуков, и короткие, а оттого казавшиеся кургузыми плащи, как правило, бежевого или серых цветов.
Они шли, весело переговариваясь друг с другом; Штирлиц старался понять, о чем они сейчас говорили, и ему казалось - судя по выражениям их лиц, - что беседовали они о каких-то пустяках: кто рассказывал, как провел уик-энд на Ирати, охотясь за форелью (в Испании не говорят "ловил форель", ее здесь "охотят"); кто делился впечатлением о поездке в замок Фины Кальдерон под Толедо (совершенно поразительная женщина, бездна обаяния); кто просто-напросто говорил, что левый ботинок жмет, надо занести Пепе, который работает на углу улицы, хороший мастер и берет недорого.
И никто из этих людей - а ведь они были не простыми людьми, которые ходят по улицам, сидят в кафе, сеют хлеб, поют в театре или лечат в клинике, - а особыми, приобщенными к касте политиков, - не был озабочен, нахмурен, подавлен, никто - судя по их лицам - словно бы и не понимал того, что случилось вчера в Фултоне.
Это клерки, подумал тогда Штирлиц, не видят дальше того, что написано в документе, лишены дара исторической перспективы, я не вправе судить по их лицам обо всех американцах, хотя более всего меня сейчас занимают те, от которых зависят решения. Как наивны наскоки присных пропагандистов, подумал он тогда, как беспомощны их восторги по поводу единственной демократии, существующей на земле, - американской... Но ведь и там все определяет человек, которого привели в Белый дом; повезло стране - появился Рузвельт, решил наказать ее бог - убрал его, заменив Трумэном, который никогда не сможет понять и почувствовать того, что смог Рузвельт...
Штирлиц зажмурился даже, потому что возникло - на какой-то миг - страшное видение: вместо живых, гладко выбритых лиц ему привиделись черепа, а сквозь серые плащи проступили скелеты; возможность массовой гибели человечества увязана с представлениями опять-таки одного человека, обрекающего эти свои представления в Слово, которое оказывается поворотной вехой в естественном течении Истории...
Что же так обескуражило Штирлица в речи Черчилля, произнесенной им вчера, далеко за океаном, в красивом и тихом, староанглийского типа, здании колледжа?
Видимо, понял он, меня ошеломили его слова о том, что необходимо - в качестве противодействия России - создание "братской ассоциации народов, говорящих на английском языке". А такая ассоциация предполагала совершенно особые отношения между Соединенными Штатами и Британской империей. Братская ассоциация, ч е к а н и л Черчилль, требует не только растущей дружбы между родственными системами общества, но и сохранения близких отношений между военными советниками, совместного использования всех военно-морских и воздушных баз, что удвоит мощь Соединенных Штатов и увеличит мощь имперских вооруженных сил.
Штирлица прежде всего стегануло то, что Черчилль дважды употребил слово "империя", показав этим, что с прежним, то есть с антиимперской политикой Рузвельта, покончено раз и навсегда. Трумэн мог бы высказать особое мнение, он мог бы сепарировать американскую демократию от британских имперских амбиций, но ведь он не сделал этого, он, вместе со всеми, аплодировал неистовому Уинни, показывая, что согласен с каждым словом, им произнесенным.
Будучи политиком прирожденным, г л у б и н н ы м, Штирлиц сразу же просчитал, что пассаж Черчилля о создании "англоязычного военного блока, противостоящего России", есть не только угроза Кремлю, но и жесткое предупреждение Франции и Италии: и Рим и Париж были поставлены перед фактом создания качественно нового блока. А в следующем абзаце Черчилль ударил уж совершенно открыто: "не только в Италии, но и в большинстве стран, отстоящих далеко от русских границ, действуют - по всему миру - коммунистические партии, которые есть угроза для христианских цивилизаций".
То есть, понял Штирлиц, этой своей фразой Черчилль недвусмысленно требовал от правительств Италии и Франции немедленного исключения Тольятти и Тореза из числа членов кабинета и безусловного размежевания с теми, кто внес самый большой вклад в дело борьбы против гитлеризма. Такого рода диктата по отношению к суверенным странам Европы не позволял себе никто - после девятого мая сорок пятого года; раньше такое бывало, но ведь это делал главный враг Черчилля, неужели так коротка память человеческая?!
Штирлиц понял, что с прежним покончено, когда дважды, очень медленно, по словам, прочитал ту часть речи, в которой Черчилль провозгласил: "Мы не можем полагаться на незначительный перевес в силах. Судя по моим встречам с русскими, я уверен, что более всего они восторгаются силой. Взаимопонимание с Россией должно поддерживаться всей силой стран, говорящих на английском языке, и всеми их связями".
Он понимал, что Москва не сможет промолчать; ответ, видимо, будет столь же резким; Черчилль знает, что делает, характер Сталина изучен им достаточно точно; начиная свое действие, он, видимо, совершенно точно просчитал возможное противодействие того, кто наравне с ним, всего год назад, был членом Большой Тройки, сидел за одним столом в Ялте, но тогда в Крыму рядом с ними был еще один человек - Рузвельт.
Именно в тот мартовский день сорок шестого года, когда Штирлиц только-только начал передвигаться без костылей и трости, он понял, что возвращение на Родину стало теперь проблемой такой сложности, которой он не мог себе раньше и представить.
Именно тогда, в тот промозглый весенний день сорок шестого года, он испытал страшное чувство какой-то давящей безысходности: он мог предположить, что против той идеи, которой он служил всю сознательную жизнь, выступят силы, традиционно нападавшие на Советский Союз с крайне правых позиций, он понимал, что лидер английских фашистов Мосли, выпущенный из-под домашнего ареста, не смирится со своим поражением и снова начнет собирать митинги в Хайд-парке, он понимал, что могут высунуться люди Форда, открыто преклонявшиеся перед Гитлером, но чтобы с такой яростной программой н е п р и я т и я России выступил тот, кто расценивался Гитлером как ненавистный враг рейха, кто внес свой вклад в победу над нацизмом, - это было для Штирлица так обидно и горько, что он отсчитал из тех крох, которые накопил, десяток песет, зашел в кафе, неподалеку от американского посольства, заказал себе бутылку вина, выпил ее в один присест, стакан за стаканом, опьянел и с трудом добрался до того пансиона, где его поселили восемь месяцев назад люди ОДЕССы', чувствуя, как внутри у него что-то захолодело, сделавшись неподвижно-постоянным, словно вернулась та боль, которая пронзила его первого мая в Ванзее, когда пули разорвали грудь и живот...
_______________

' О Д Е С С а - тайная организация членов СС.


- Так пошли? - предложил американец.
- Конечно.
- Я не очень быстро шагаю? - спросил американец. - Могу и потише.
- Да уж, - ответил Штирлиц, - лучше бы помедленнее...



МЮЛЛЕР - I (1946) __________________________________________________________________________

Острые лучи солнца, разбившись о теплые деревянные жалюзи, резали темную комнату желто-голубыми линиями, которые казались холодными из-за того, что напоминали чем-то сокровенную субстанцию зеркала; мертвое отражение истинного всегда холодно.
Мюллер долго наблюдал за тем, как медленно, еле заметно, но тем не менее неуклонно лучи двигались по комнате, перемещаясь от громадного краснодеревого стола к камину, сложенному из серого мрамора, и к стеллажам, заставленным книгами.
Он не спешил подняться с большой низкой тахты; расслабленно наслаждался тишиной и покоем; улыбался, когда кукушка выскакивала из баварских ходиков (подарил местный ортсляйтер, вывез из Германии еще в тридцать седьмом году, когда был отправлен иностранным отделом НСДАП на внедрение сюда, в Аргентину) и весело отсчитывала безвозвратное исчезновение времени.
Сначала, в первые месяцы, когда Мюллер прибыл в Латинскую Америку, на пустынный берег, и, обменявшись молчаливым рукопожатием со своими спутниками, сел в ожидавшую его машину, которая увезла его в эстансию Энрике Тростхаймера "Вилла Нуэва", он не мог спать; забывался на два-три часа, да и то лишь после того, как выпивал стакан крепчайшего корна'; запасы были громадны - весь подвал большого трехэтажного особняка на берегу океана был заставлен бутылками.
_______________

' К о р н - пшеничная водка (нем.).


Чувствовал он себя в постоянном напряжении, потому что в двух километрах от дома проходило шоссе; ограды и охраны, к какой он привык в рейхе, не было; полное ощущение незащищенности, постоянное ожидание того момента, когда придут люди в штатском и спросят: "Где здесь скрывается военный преступник Мюллер?" Несмотря на то что паспорт у него был на имя гражданина Швейцарии Рикардо Блюма, несмотря на то что Тростхаймер убеждал его, что никакой опасности здесь нет, Перон вполне дружествен, хотя рузвельтовские евреи и понудили его страну объявить войну рейху в марте сорок пятого, - Мюллер не находил себе места; ложась спать, прятал под подушку парабеллум и гранату, а уснуть все равно не мог, прислушиваясь к шуму проезжавших вдали машин.
- Энрике, - сказал он, наконец, - вы слишком долго тянете с переправкой меня в глубь территории. Я понимаю, люди готовят операцию с возможно надежной тщательностью, но как бы вы не привезли меня туда, где не ездят машины, совершенным психом, не способным более ни к чему.
- Ах, Рикардо, - улыбнулся Тростхаймер, - отдыхайте спокойно. - (Ни разу Тростхаймер не назвал Мюллера прежним именем или фамилией, не говоря уже о звании, к чему тот привык за последние годы; обращения "группенфюрер" недоставало; порою казалось даже, что отсутствует какая-то часть туалета, то ли галстука нет, то ли носки не натянул.) - Мы слишком дорожим вами, - продолжил Тростхаймер, - чтобы идти на необдуманный риск. Сейчас происходит необходимая в данной ситуации рекогносцировка, мы распределяем наиболее важных гостей по регионам таким образом, чтобы была неукоснительно соблюдена пропорция в размещении руководителей, среднего звена и рядовых сотрудников... И потом мы сочли необходимым дать вам время на карантин: там, куда вы поедете, нет еще хорошей медицины, вдруг возникнет необходимость в рентгене, серьезных анализах, консилиуме лучших медиков? Нагрузки последних месяцев сказываются не сразу, возможен сердечный криз, я допускаю, что у вас начнет скакать давление... Все это лучше локализовать здесь, неподалеку от центров... Осваивайтесь со своим новым именем, учите испанский. Я не зря представил вам двух моих молодых друзей, они в вашем полном распоряжении. Спите, купайтесь, гуляйте... Я бы не взял на себя смелость говорить так, не будь убежден в вашей абсолютнейшей безопасности...
Привыкший за последние годы к тому, что все его команды выполнялись неукоснительно, научившись видеть в глазах окружавших алчное желание исполнить любую его прихоть, утвердившийся в мысли, что лишь он знает, как надо поступать в той или иной ситуации, Мюллер болезненно переживал свое новое положение, когда ему следовало ждать указания неведомо от кого, выходить к завтраку, обеду и ужину строго по времени, когда гулко ударял медный гонг, укрепленный под пальмой в маленьком внутреннем патио, и поддерживать разговор за столом с хозяином и двумя "учителями", исполнявшими также функцию охраны; собраны, услужливы, молчаливы, но без того, столь любезного сердцу Мюллера р а б с т в а (к этому привыкают быстро, только отвыкать долго приходится), которое отличало тех, кто обеспечивал в рейхе его безопасность, готовил еду, убирал в особняке и возил на машине.
"Что значит иной континент, - тяжело думал Мюллер, приглядываясь к этим двум молчаливым крепышам, - что значит прерванность связи с почвой! Да, немцы, конечно, немцы, но аргентинские немцы! Здешняя среда уже наложила на них свой отпечаток, они позволяют себе начать разговор, не дослушав меня, выходят к ужину в рубашках с короткими рукавами, в этих отвратительных американских джинсах, словно какие-то свинопасы; гогочут, плавая наперегонки в бассейне, не понимая, что все это может отвлекать меня от мыслей, а то и просто раздражать. Нет, дома такое невозможно, все-таки родная почва дисциплинирует, чужая - разбалтывает; дети, которые воспитывались в доме богатых родственников, да еще за границей, теряют безусловное следование традициям, это печально".
Впрочем, как-то подумал он, такого рода мнение противоречит нашей расовой теории; по фюреру - любой немец остается немцем, где бы он ни жил, в каком бы окружении ни воспитывался; кровь не позволяет ему потерять себя. Почва, повторил Мюллер, здесь другая почва, хоть кровь немецкая. А что такое почва? Мистика, вздор. Песчаник или глина. Здесь другие передачи радио; сплошь танцевальная музыка; даже мне хочется двигаться в такт ее ритму; здесь другая еда, такого мяса я не ел в рейхе; на стол ставят несколько бутылок вина и пьют его, как воду, - постоянное ощущение искусственной аффектации сказывается на отношениях людей, это не пиво с его пятью градусами, совсем другое дело. Они читают американские, французские и мексиканские газеты; живут рядом с англичанами, славянами и евреями, здороваются с ними, покупают в их магазинах товары, обмениваются новостями, постоянная диффузия, она незаметна на первый взгляд, но разлагающее влияние такого рода контактов очевидно.
Он успокоился тогда лишь, когда маленький "дорнье" приземлился на зеленом поле рядом с особняком; молчаливый летчик приветствовал его резким кивком - шея будто бы потеряла на мгновение свою устойчивую мускулистость, не могла более удерживать голову; Мюллеру понравилось это; видимо, летчик не так давно из рейха. Тростхаймер помог ему сесть в маленькую кабину, справа от пилота.
- Счастливого полета, Рикардо! Я убежден, что в том месте, куда вы летите, вам понравится по-настоящему.
Когда самолет, пробежав по полю какие-то сто метров, легко оторвался от земли и резко пошел в набор высоты, Мюллер спросил:
- Куда летим?
- В горы. За Кордову. Вилла Хенераль Бельграно. Это наше поселение, практически одни немцы, прекрасный аэродром, дороги нет, приходится добираться лошадьми, каждый грузовик там - событие, так что ситуация абсолютно контролируема.
- Прекрасно. Сколько туда километров?
- Много, больше тысячи.
- Сколько же времени нам придется висеть в воздухе?
- Мы сядем в Асуле. Там наши братья, заправимся, отдохнем и двинемся дальше. Возле Хенераль-Пико пообедаем, затем возьмем курс на Рио-Куарто, неподалеку оттуда заночуем: горы, тишина, прелесть. А завтра, минуя Кордову, пойдем дальше; можно было бы допилить и за один день, но руководитель просил меня не мучить вас, все-таки висеть в небе десять часов без привычки - нелегкая штука.
- Сколько вам лет?
- Двадцать семь.
- Жили в рейхе?
- Да. Я родился в Лисеме...
- Где это?
- Деревушка под Бад-Годесбергом.
- Давно здесь?
- Два года.
- Выучили язык?
- Моя мать испанка... Я воспитывался у дяди... Отец здесь живет с двадцать третьего.
- После мюнхенской революции?
- Да. Он служил в одной эскадрилье с рейхсмаршалом. После того как фюрера бросили в застенок, именно рейхсмаршал порекомендовал папе уехать сюда, в немецкую колонию.
- Отец жив?
- Он еще работает в авиапорту...
- Сколько ж ему?
- Шестьдесят. Он очень крепок. Он налаживал первые полеты через океан, из Африки в Байрес...
- Куда?
- Буэнос-Айрес... Американцы любят сокращения, экономят время, они называют столицу "Байрес". Приживается...
Мюллер усмехнулся:
- Отучим.
Пилот ничего не ответил, глянул на группенфюрера лишь через минуту, с каким-то, как показалось Мюллеру, сострадательным недоумением.
- Вы член партии?
- Да. Все летчики должны были вступить в партию после двадцатого июля.
- "Должны"? Вы это сделали по принуждению?
- Я не люблю показуху, все эти истерики на собраниях, лизоблюдские речи... Я Германию люблю, сеньор Рикардо... С фюрером, без фюрера, неважно...
- Как вас зовут?
- Фриц Циле.
- Почему не взяли испанское имя?
- Потому что я немец. Им и умру. Я был солдатом, мне нечего скрывать, за каждый свой бомбовый удар по русским готов отвечать перед любым трибуналом.
- А по американцам?
- Америка далеко, не дотянулись... Болтали о мощи, а как дело коснулось до удара, так сели в лужу...
- Отец состоял в партии?
- Конечно. Он старый борец, ветеран движения.
- Дружите с ним?
- А как же иначе? - пилот улыбнулся. - Он замечательный человек... Я преклоняюсь перед ним. Знаете, он готовил самолеты французам, которые шли из Байреса на Дакар... Очень любил одного пилота, Антуана Экзюпери, нежен, говорит, как женщина, и смел, как юный воин... Отец работал с ним по заданию, надо было понять, не военные ли открывают эту трассу под видом пассажирских самолетов, рейхсмаршала это очень интересовало, вот отец и получил указание с ним подружиться... Отец говорит, он книжки какие-то писал, этот Экзюпери, не читали?
- Даже не слышал.
- Очень много рассказывал, доверчив, отец говорит, как ребенок, ничего не стоило расшевелить... Пьяница, конечно, как все французы... Бабник... Отец пытался найти его в концлагерях, думал, сидит после поражения Франции... Так вот он рассказывал папе, что высшее наслаждение лететь через океан одному, ты, небо и гладь воды... Я его понимаю, в этом что-то вагнеровское, надмирное... Странно, что это мог почувствовать француз...
- А Гюго? - усмехнулся Мюллер. - Бальзак? Мопассан? Золя? Они что, не умели чувствовать?
- Я не люблю их. Они пишут как-то облегченно. А я предпочитаю думать, когда читаю. Я люблю, чтобы было трудно... Когда мне все видно и ясно, делается неинтересно, словно обманули. Писатель особый человек, я должен трепетать перед его мыслью...
- Он должен быть вроде командира эскадрильи, - вздохнул Мюллер.
Фриц обрадовался:
- Именно так! Необходима дистанция, во всем необходима дистанция! Иначе начинается хаос...
"Откуда в нем эта дикость, - подумал Мюллер. - Не вступал в НСДАП, оттого что не нравилась истерика на собраниях, значит, что-то чувствовал, самостоятелен. Почему же такая тупость и чинопочитательство, когда заговорил о писателе? Тебе это не по нутру? - спросил он себя. Не лги, тебе это очень нравится, а особенно то, что мы летим над безлюдьем, ни одного дома, какое же это счастье - одиночество..."
- Знаете, а было бы славно, долети мы с вами до этой самой Виллы Хенераль Бельграно без ночевки на промежуточных пунктах...
- Не устанете?
- Нет, я хорошо переношу полет.
- Зато я устану. Нам запрещено лететь на этих малютках больше восьмисот километров. Тем более ночью...
- А что такое Асуль?
- Не знаю. Мы сядем на аэродроме нашего друга, он руководит химическими предприятиями, живет в Байресе, здесь у него дом, земля, аэродром и радиостанция... Дом очень хороший, я ночевал там, прекрасная музыка, бассейн, лошади...
- Кого-нибудь везли?
- Даже если бы это было и так, я бы не ответил вам, сеньор Рикардо. Я дал клятву молчания. Простите, пожалуйста.
- Нет, нет, молодчина, Фриц... Просто мне не терпится оказаться на месте, понимаете?
- Понимаю. Попробуем. Если я почувствую, что могу лететь, - полечу. Только надо запросить центр, позволят ли мне продолжать путешествие без отдыха.
- Да, конечно, все надо делать как положено. Не думайте, что я толкаю вас на нарушение инструкции.
- Это не инструкция. Это приказ.
- Тем более. А как зовут хозяина аэродрома в Асуле?
- Под Асулем. Километров пятнадцать, не долетая до города. Я не знаю, как его зовут. Лишнее знание обременяет. Хочу жить спокойно. Пережду трудные времена, скоплю денег и вернусь в Германию.
- Как скоро?
- Думаю, года через два всех солдат будут просить вернуться.
- Да? Экий вы оптимист. Прямо-таки зависть берет. Молодец. Буду рад, если вы не ошибетесь в расчетах.
Фриц снова улыбнулся своей мягкой улыбкой, столь странной на его лице:
- Так ведь не зря я здесь летаю...


Человеком, который встретил Мюллера на зеленом поле аэродрома, возле маленького домика радиостанции, построенного чисто по-баварски, с мореными бревнами, которые держали каркас, был СС штандартенфюрер профессор Вилли Курт Танк, шеф конструкторского бюро "Фокке-Вульф"; они были знакомы с лета сорок третьего, когда Мюллер приехал на озеро Констанц, где располагалась штаб-квартира фирмы, чтобы обсудить с Танком возможность использования на работе ряда французских и чешских инженеров, арестованных гестапо за участие в Сопротивлении и находившихся в концентрационных лагерях рейха.
Договорились, что инженеры будут использованы по назначению, на определенный срок, не больше года, потом их следует ликвидировать, дабы не произошла утечка информации.
Танк тогда заметил: "Мне сразу будет ясно, кто на что способен; те, которые не имеют идеи, могут быть ликвидированы сразу же; месяц, от силы два совершенно достаточный срок, чтобы разобраться в их потенциале. А к наиболее талантливым надо относиться по-хозяйски; давайте подумаем, как можно их обратить в нашу веру".
...Танк вскинул руку в нацистском приветствии; Мюллер, испытав в себе поющую радость, обнял его; они постояли недвижно, замерев; Танк вытер глаза ладонью, кивнул на домик радиостанции:
- Там накрыт стол, Рикардо...
- Спасибо... Как мне называть вас?
- Доктор Матиес. Я главный инженер завода военной авиации в Кордове, вполне легален, прилетел, чтобы засвидетельствовать вам мое уважение и рассказать кое о чем.
Стол в особнячке был накрыт на две персоны: колбасы, немецкое пиво, жареное мясо, ветчина холодного копчения, много зелени, фрукты.
Пилота, объяснил Танк, покормят в доме; он принадлежит Людовиго Фрейде, видимо, вам знакомо это имя, его десантировали сюда в тридцать пятом, теперь он аргентинский гражданин, возглавляет партийную организацию центра территории.
За обедом Танк рассказал, что вокруг него уже объединен штаб теоретиков:
- Авиастроители, физики, расчетчики - все они живут в Кордове, работают на нашем заводе; охрана аргентинская, иностранцев не подпускают, американский посол Браден просил Перона устроить экскурсию на наше предприятие, полковник отказал. Конечно, скандал, шум, но ведь это - конец света, сюда не дотянешься... В особом конструкторском бюро я собрал Пауля Клайнеса, Эрика Вернера, Йорга Неумана, Реймара Хортена, Отто Беренса, Эрнста Шлоттера... Вы встречали их и у меня, на "Фокке-Вульфе", и в Пенемюнде, у Вернера фон Брауна. Часть людей, которые работали с заключенными, вынуждены взять здешние имена - Алваро Унеццо, Энрике Веласко, красиво звучит, а? Так что дело теперь за вами, политиками...
Мюллер медленно опустил вилку, не донес до рта; нахмурился; впервые в жизни его назвали "политиком"; он не сразу понял, что слово это было обращено к нему, отныне он, Мюллер, не кто-нибудь, а политик!
- А чего-нибудь покрепче пива у вас нет? - спросил он.
- О, конечно, просто я думал, что в полете может болтать, не предложил...
Танк поднялся, открыл деревянный шкафчик, какие обычно стоят в альпийских деревнях, принес "корн", налил Мюллеру маленькую рюмку, чуть плеснул и себе: он не пьет, кажется, поражена печень, вспомнил Мюллер, он и в Германии не пил, я заметил, как он тогда вместо айнциана' тянул минеральную воду, причем делал это очень ловко; то, что Танк пил воду, заставило тогда Мюллера поставить ему на квартиру аппаратуру прослушивания и подвести особо доверенную агентуру; истинный наци не может не пить, это неестественно бежать алкоголя; однако через две недели пришло сообщение о том, что профессор действительно болен и лично Гиммлер дважды отправлял его - по просьбе Геринга - в Швейцарию, в желудочную клинику доктора Райнбауэра.
_______________

' А й н ц и а н (или энциан) - водка, настоенная на горном растении горечадке.


- Налейте-ка мне побольше, - попросил Мюллер. - Я хочу выпить за вас. Спасибо, профессор. А сами - не пейте, не надо, я же помню, что вы страдаете печенью...
- Точнее сказать - страдал, группенфюрер...
При слове "группенфюрер" Мюллер невольно оглянулся; сразу же почувствовал, что Танк понял - боится; ничего себе, политик; впрочем, и проигрыш надо доводить до абсолюта; только не врать; страх - естественное состояние изгнанника, а вот ложь - конец любому предприятию.
- Заметили, каким я здесь стал трусом? - усмехнулся он. - Боюсь собственной тени, стыд и позор.
- Это происходит со всеми, - ответил Танк, и Мюллер понял, что он повел себя верно, любая иная реакция с его стороны могла бы оказаться проигрышной. - Когда к нам прибыл полковник Рудель - а вы знаете, какого мужества этот человек, - то и он через каждые десять минут подходил к окну, чтобы удостовериться в безопасности. Это пройдет. У меня это прошло за месяц.
- Когда вы прибыли сюда?
- В конце марта... Нет, нет, я получил санкцию рейхсмаршала на выезд с наиболее ценными архивами. Я увез с собою часть материалов по ФАУ, чертежи нового бомбардировщика, ряд идей, связанных со средствами наведения... ИТТ гарантировала мой переезд в Швейцарию, а там уже все было заранее устроено.
- Вы и здесь контактируете с ИТТ?
- Нет. Пока что воздерживаюсь. Все-таки Перон надежнее, как-никак он здесь лидер, его лозунги во многом близки нашим. Конечно, несколько странно выглядит его терпимость в еврейском и славянском вопросах, здесь же масса сербов, хорватов, украинцев, русских, евреев...
- И за эти месяцы, - улыбнулся Мюллер, - вы поправили печень?
- Представьте себе - да. Видимо, раньше все мы жили на нервах... Все болезни проистекают от нервов... А здесь у меня штат надежных коллег, мы живем душа в душу...
Мюллер снова усмехнулся:
- Нет гестапо, не вызывают в партийную канцелярию, не надо писать отчеты в штаб люфтваффе, нет нужды проводить еженедельные читки "Фелькишер беобахтер" с сотрудниками... А?
- Ах, вечно вы шутите, - ответил Танк, и Мюллер понял, что взял реванш: теперь профессор испугался, лицо его на мгновение сделалось растерянным, каким-то бесформенным, словно у боксера, который п о п л ы л после хорошего удара.
- За вас, профессор. За то, что вы храните в сердце идеи нашего братства. Спасибо!
Мюллер пил сладко и д о л г о; закусывать не стал; блаженно ощущая, как по телу разлилось тепло, поинтересовался:
- А где Руд ель?
- Он главный военный консультант нашего предприятия. Перон сохранил ему звание полковника, часто бывает в Буэнос-Айресе, вполне открыто... Он это заслужил - солдат...
В сорок третьем году капитан Рудель был ранен во время налета на русские колонны; пулеметной очередью, прицельно пущенной с "Петлякова", ему перебило обе ноги. Ампутировали. Сделав две операции, заказали в Швейцарии особые протезы, отправили на отдых в Аскону, маленький швейцарский городок на границе с Италией; там он научился ходить, вернулся в свою эскадрилью; после первого вылета об этом рассказали Герингу; фюрер лично вручил Руделю рыцарский крест с дубовыми листьями, полковничьи погоны и золотой знак НСДАП. Геббельсу было поручено подготовить материалы о том, что Рудель - уже после ранения - сделал двадцать боевых вылетов, сбил пять русских самолетов и разбомбил семь эшелонов; с тех пор ему не разрешали летать, возили по соединениям, где он выступал перед личным составом, призывая нанести сокрушительный удар по русским варварам и американским евреям; затем его "одолжил" Риббентроп, полковнику устроили вояж в страны-сателлиты - Венгрию, Словакию, Румынию, Хорватию, на север Италии; во время этих путешествий он выполнял ряд деликатных поручений службы Шелленберга; в гестапо знали об этом, ибо готовили его документы на выезд, проверяя родных, друзей и знакомых, нет ли среди них скрытых коммунистов, социал-демократов, евреев, славян или членов незарегистрированных религиозных общин; Мюллер прочитал два рапорта Руделя о его контактах с авиаторами Швейцарии и Румынии; до того, как Антонеску пришел к власти, Бухарест имел довольно надежные связи с американскими и французскими самолетостроителями; ш в и ц ы и во время войны принимали у себя как американских бизнесменов, так и немецких инженеров, сменявших - на время командировки в Берн - форму люфтваффе на цивильные костюмы. Рапорты Руделя не понравились Мюллеру: гнал л и п у, переписывая данные из швейцарских журналов, - никакой цензуры, печатай, что хочешь, хорошо быть нейтралом, ничего не скажешь! Несмотря на то что рапорты были жиденькие (более всего полковник старался создать видимость опасности, которая подстерегала его во время выполнения заданий), Мюллер проникся доверием к этому человеку: далеко не все военные, да особенно так вознесенные фюрером, шли на сотрудничество с секретной службой - мешал кодекс офицерской чести: военный аристократизм, кастовость солдат и все такое прочее...
- Да, - согласился Мюллер, наблюдая за тем, как профессор Танк наливал ему корн, - вы совершенно правы, он - солдат, он заслужил памятник при жизни... К вам из наших пока еще никто не обращался?
- У меня был человек, которого я, признаться, не знаю. Он передал мне, чтобы сейчас все свои силы мы обратили на в ж и в а н и е. И без устали работали для армии Перона. О том, что предстоит делать в будущем, сказал этот человек, мне сообщат позже.
- Кто именно должен об этом сообщить?
- Он не сказал.
- Вы не допускаете мысли, что это был какой-нибудь провокатор?
- Нет. Что вы... Провокатор должен провоцировать, выспрашивать...
Мюллер вздохнул:
- О, наивная, святая простота! Провокатор обязан сделаться вашим знакомым, потом - хорошим знакомым, после - приятелем, затем - другом, а уж после этого вы сами расскажете ему все то, в чем он заинтересован, и выполните его просьбу или совет, который и спровоцирует вашего противника на то действие, которое я задумал... А этот человек стал вашим знакомым... Так-то вот... Опишите мне его, пожалуйста.
- Невысокий, с очень достойным лицом, в сером костюме...
Мюллер рассмеялся:
- Профессор, я бы не поймал ни одного врага, если бы имел такие словесные портреты... Цвет глаз, форма носа и рта, особые приметы, рост, манера жестикулировать, произношение... Баварец, мекленбуржец, берлинец, саксонец...
- Саксонец, - сразу же ответил Танк. - Глаза серые, очень глубоко посаженные, нос прямой, чувственные ноздри, какие-то даже хрящевитые, рот большой, четко напоминает букву "м", несколько размытую. Когда говорит, не жестикулирует...
- Нет, не знаю, кто бы это мог быть, - ответил Мюллер.


Он сказал неправду; он знал почти всех тех функционеров НСДАП и абсолютно всех своих сотрудников, отправленных в марте - апреле сорок пятого в Южную Америку и Испанию по тайным трассам ОДЕССы. По словесному портрету, данному Танком, он понял, что был у него не провокатор, а работник отдела прессы НСДАП штандартенфюрер Роллер.
Он-то и встретил - к немалому изумлению Мюллера - его самолет, приземлившийся на громадном поле аэродрома Виллы Хенераль Бельграно.
Когда Мюллер заговорил с ним на своем исковерканном испанском, Роллер рассмеялся:
- Группенфюрер, здесь у нас только тридцать аргентинцев, все остальные - нас пятьсот человек - немцы, товарищи по партии, говорите на родном языке. Хайль Гитлер, Группенфюрер, я счастлив приветствовать вас!
Он-то и привез Мюллера на стареньком разболтанном грузовичке в особняк, построенный неподалеку от аэродрома, на склоне холма; тот же баварский стиль, много мореного дерева, камин из серого мрамора, низкие кушетки, прекрасные ковры, книги, отправленные Мюллером в Швейцарию еще семнадцатого марта, - справочники по странам мира, документы по банковским операциям в Латинской Америке, Азии, на Ближнем Востоке, досье на мало-мальски заметных политических деятелей мира, ученых, писателей, актеров как правой, так и левой ориентации; литература по философии, истории и экономике XX века, папки с документами, подготовленными в специальных подразделениях политической разведки, отчеты военных, тексты речей Гитлера на партайтагах, компрометирующие материалы на немецких и западноевропейских руководителей (очень удобно т о р г о в а т ь в обмен на необходимую информацию с теми, кто еще только рвется к власти), книги по религии, - всего семь тысяч триста двадцать единиц хранения.
Остальные документы надежно спрятаны в сейфах цюрихских и женевских банков, код известен только ему, Мюллеру, никто не вправе получить их в свое пользование; люди, которые осуществили операцию по закладке этих архивов, ликвидированы, он один владеет высшими тайнами рейха, запасной код запрессован в атлас экономической географии мира; Мюллер сразу же нашел взглядом эту книгу; он достанет кодовую табличку к сейфам позже, когда Роллер уйдет; он верит Роллеру, но конспирация еще больше укрепляет веру, иначе нельзя, п о л и т и к а предполагает тотальное недоверие ко всем окружающим во имя того, чтобы они, окружающие, по прошествии времени, в нужный день и час верили лишь одному человеку на свете, ему, Генриху Мюллеру.
Роллер показал гостю его дом, сказал, что в маленьком флигеле живут слуги группенфюрера, их привезли из Парагвая, индейцы, стоят гроши, десять долларов за ш т у к у; девчонке тринадцать лет, но ее вполне можно класть в постель, чтобы согревала ноги, у этих животных так принято; в течение ближайшего полугода ветераны подыщут ему немку аргентинского гражданства, брак с нею - конечно же, формальный - позволит получить здешний паспорт; по радио будет передано - тому, кого это, разумеется, касается, - что партайгеноссе Мюллер благополучно прибыл к месту временной дислокации; принято решение пока что к активной работе не приступать; есть основания полагать, что в течение ближайшего года ситуация в мире изменится; такого рода данные переданы Геленом по цепи; он человек надежный, хотя, конечно, не до конца наш, слишком много эгоцентризма и военной кастовости; тем не менее время работает на нас; выдержка и еще раз выдержка; рыбалка и охота помогут скоротать время вынужденного безделья...


И вот по прошествии месяцев Рикардо Блюм, гражданин республики Аргентина (в прошлом - немецкий банкир, пострадавший от нацистов, поскольку мать была на восьмую часть еврейкой), лежит на низкой тахте, наблюдает за тем, как солнечные лучи, порезанные тонкими жалюзи, медленно поднимаются по беленым стенам, и думает о том, что, видимо, его время вот-вот наступит.
У него есть основания так думать, он никогда не выдает желаемое за действительное, именно поэтому он теперь живет здесь, а не гниет в камерах нюрнбергской тюрьмы.



ШТИРЛИЦ - II (Мадрид, октябрь сорок шестого) __________________________________________________________________________

- Прямо, пожалуйста, - сказал американец, - тут недалеко.
- Сколько я слышал, неплохо кормят в "Эмператрис", - заметил Штирлиц. - Это здесь рядом, направо.
- Я верю только в ту кухню, которую знаю... Пошли, пошли, не бойтесь.
- Погодите, - сказал Штирлиц. - Красный свет. Оштрафуют.
Пешеходов не было, машин тоже, время трафико' кончилось, однако светофор уперся в улицу своим тупым и разъяренным красным глазом, не моргая, стой, и все тут.
_______________

' Т р а ф и к о - дорожные пробки (исп.).


- Наверное, сломался, - сказал американец.
- Надо ждать.
- Ну их к черту, пошли.
- Оштрафуют, - повторил Штирлиц. - Я их знаю...
- Нас не оштрафуют, - ответил американец и пошел через дорогу.
Сразу же раздался свисток полицейского; он был не молод уже, этот капрал, учтив и немногословен; штраф на месте взять отказался, потребовал документы, забрал шоферские права американца и ватиканское удостоверение Штирлица, сказал адрес участка, куда надо прийти для разбирательства факта нарушения правил движения, и, отойдя к тротуару, сел в машину без опознавательных знаков полиции, - ясное дело, таился, караулил нарушителей.
- Сволочи, - сказал американец, - маскируется. Не беспокойтесь, я уплачу за вас штраф.
- Ну-ну, - усмехнулся Штирлиц. - Валяйте.
- Поскорее идти никак не можете?
- Очень спешите?
- Не то чтобы очень, но...
"Но почему они подкрались ко мне именно сегодня? - подумал Штирлиц. - Чего они так долго ждали? Смысл? Отчего это приурочено к тем дням, когда кончается Нюрнбергский процесс? Мир ждет приговора; но ведь здесь, в Испании, убеждены, что многих подсудимых оправдают, только кому-нибудь для острастки дадут тюрьму... Я-то в это не верю, в Нюрнберге некого оправдывать, там судят самых страшных преступников, самые ужасные организации, которые когда-либо существовали в мире... Естественно, фалангисты Франко не могут не мечтать об оправдательном вердикте, в конечном счете там, в Нюрнберге, судят их тоже... Но ведь дыма без огня не бывает? Нельзя же выдавать желаемое за действительное? Можно, увы, можно, - возразил себе Штирлиц. - Но я не верю в то, что хоть кто-либо из сотрудников Гитлера избежит смерти... Там судят банду... Здесь кричат, что обвиняемый Ялмар Шахт был президентом Рейхсбанка и не подписывал приказы на расстрелы... А кто давал деньги Гиммлеру на создание гестапо? Он! Кто давал золото Герингу на создание армии и люфтваффе? Шахт, кто же еще! "Франц фон Папен был послом!" Да?! А кем он был до того, как стал послом Гитлера? Канцлером! И передал власть ефрейтору. Папен знал, что такое фюрер, он был прекрасно знаком с его программой, он понимал, что делал, когда к о р о н о в а л Гитлера "н а ц и о н а л ь н ы м л и д е р о м", создателем "Великой Римской империи германской нации"... Я не верю, я просто не имею права верить в то, что гитлеровцев - хотя бы одного - оправдают в Нюрнберге. Если это случится, значит, я - обречен, я - заложник здесь, никогда мне отсюда не выбраться".
Штирлиц похлопал себя по карманам; сигарет не было.
- Хотите курить? - поинтересовался американец. - Зря, на улице это рискованно, прямая дорога к раку, никотин въедается в легкие вместе с кислородом, это - навечно, подумайте о своем здоровье...
- Спасибо за совет.
- Не верите?
- Как же я могу не верить, если вы повторили мои слова?
Ты не имеешь права, сказал себе Штирлиц, д у м а т ь: "мне отсюда не выбраться"... Человек, допускающий в самом начале д е л а возможность неудачи, обречен на проигрыш... А у меня не дело, а ж и з н ь... Если я не смогу вырваться отсюда, я кончусь, нервов не хватит, сорвусь... Это я вправе себе сказать и обязан услышать, потому что это правда... Я на пределе, я это знаю, и закрывать на это глаза и уши - значит, обманывать себя, а такого рода намеренный обман чреват катастрофой... Я обязан отсюда вырваться, я вырвусь отсюда, иного просто быть не может... Не имеет права быть, поправил он себя, я по-прежнему в схватке, и я не вправе ее проиграть, это будет слишком уж несправедливо... А сожжение Джордано Бруно было справедливым? - спросил он себя и снова пожалел, что в карманах нет сигарет; это очень плохо, когда тебе приходится идти в неизвестность, не понимая, что тебя ждет (хорошее, во всяком случае, не грозит), и не иметь с собою пачку крепких "Дукадос"...



ПРОТОКОЛ ДОПРОСА БЫВШЕГО СС БРИГАДЕНФЮРЕРА ВАЛЬТЕРА ШЕЛЕНБЕРГА - I (осень сорок пятого) __________________________________________________________________________

В о п р о с. - Расскажите о ваших заграничных командировках, начиная с тысяча девятьсот тридцать седьмого года. Кто сопровождал вас? Имена, фамилии, звания сотрудников? Задачи, которые вы им вменяли?
О т в е т. - Задачи им вменял Гейдрих. Я тогда еще не был шефом шестого управления, я сам был вынужден выполнять те приказы Гейдриха, которые не противоречили моему пониманию чести и достоинства немца.
В о п р о с. - Вы когда-либо отказывались повиноваться Гейдриху?
О т в е т. - По вполне понятным причинам я не мог этого сделать. Я, однако, предпринимал свои шаги, чтобы свести на нет его задания... Я помню, в тридцать девятом году...
В о п р о с. - Вы отклоняетесь от заданного вам вопроса.
О т в е т. - Одиннадцатого марта тридцать восьмого года, в день аншлюса, я получил приказ Гиммлера вылететь вместе с ним в Остмарк...
В о п р о с. - Куда?
О т в е т. - Остмарк. Так после аншлюса называлась Австрия. Мы летели в большом транспортном самолете. Гиммлер сидел, прислонившись к двери, говорил о будущем этой страны, потом перешел на его любимую тему о скандинавских рунах; я обратил внимание на какой-то посторонний назойливый шум и заметил, что блокиратор, запирающий дверь, открылся. В любую минуту Гиммлер мог вывалиться... Я схватил его за лацканы, рванул на себя, он гневно закричал что-то, и я увидел на его лице испуг... Я объяснил ему, в чем дело... С тех пор он был всегда очень добр ко мне... Именно этим объясняется то, что он доверял мне, хотя я позволял себе ему возражать. Он не терпел этого ни от кого, только от меня...
В о п р о с. - Вы когда-нибудь возражали ему письменно?
О т в е т. - В тех условиях это было невозможно. Возражение руководителю было исключено в системе рейха.
В о п р о с. - Чем вы занимались в Австрии?
О т в е т. - Я захватил архивы австрийской секретной службы. Поскольку ее шеф полковник Ронге изъявил желание работать на нас, операция прошла быстро и организованно. Сколько-нибудь интересных документов я у него не нашел, кроме разве материалов, связанных с дешифрованием кодов ряда иностранных посольств. Затем Гиммлер поручил мне организовать меры безопасности в связи с приездом в Вену Гитлера. Должен сказать со всей честностью, что я никогда не видал такого энтузиазма толпы, приветствовавшей фюрера.
В о п р о с. - Скольких людей вы посадили перед этим в тюрьмы?
О т в е т. - Этим занимались Кальтенбруннер и Мюллер. Я был всегда связан с внешнеполитическими вопросами.
В о п р о с. - Но в момент проезда Гитлера по городу за его безопасность отвечали вы, а не Кальтенбруннер или Мюллер. По вашему приказу были арестованы три человека - на мосту через Дунай, к которому подъезжал кортеж Гитлера.
О т в е т. - У вас неверная информация. Я никогда не давал приказов на чей-либо арест. Я находился в центральном бюро полиции, где по карте отмечалось - метр за метром - следование кортежа... Информацию мы получали ежеминутно от постов слежения, расположенных по улицам, выбранным для проезда Гитлера. За двадцать минут перед тем, как фюрер должен был оказаться на мосту, я получил сообщение, что австрийские СС арестовали три подозрительные личности, которые, как предполагалось, должны были взорвать мост, заминированный этой ночью... Так что их арест был осуществлен не по моему приказу... Я знал, что фюрер не любит, когда меняются маршруты его проездов, это бы поставило меня в крайне невыгодное положение, поэтому я отправился на мост, успел просмотреть, нет ли где бикфордова шнура, убедился, что опоры не минированы, но на всякий случай проехал в десяти метрах перед машиной Гитлера. После этого я вернулся в центральное полицейское бюро...
В о п р о с. - Какова судьба трех арестованных австрийцев?
О т в е т. - Той же ночью прилетел Мюллер. Он занимался подобного рода делами. Он, не я.
В о п р о с. - К тем людям были применены пытки?
О т в е т. - Повторяю, я никогда не вникал в суть работы Мюллера.
В о п р о с. - Но вы допускаете возможность применения пыток?
О т в е т. - Мюллер - садист... Он мог применять пытки, хотя они были запрещены уставом министерства внутренних дел.
В о п р о с. - А уставом гестапо?
О т в е т. - Тоже.
В о п р о с. - Как долго вы работали в Вене?
О т в е т. - В мае я был отправлен в Италию, поскольку туда вылетал Гитлер, чтобы нанести визит Муссолини и, таким образом, положить конец измышлениям западной прессы о разногласиях, возникших между дуче и фюрером в связи с аншлюсом Австрии.
В о п р о с. - Вас отправили в Рим одного?
О т в е т. - Нет... С Мюллером.
В о п р о с. - Чем занимался Мюллер?
О т в е т. - Он занимался всей текущей работой, проверкой маршрутов, выявлением неблагонадежных лиц, проживавших на тех улицах, где должен был проезжать Гитлер. Я же налаживал политические контакты с секретной службой Муссолини.
В о п р о с. - Кто был с вами еще во время этой командировки?
О т в е т. - Штурмбанфюрер Шторх и майор Гаузнер.
В о п р о с. - Во время этого визита итальянская полиция провела более шести тысяч превентивных арестов... В тюрьмы были брошены жены и дети людей левых убеждений. Кто был инициатором этой бесчеловечной акции?
О т в е т. - Мюллер. Я привез с собою восемьдесят наиболее талантливых сотрудников политической разведки, которые осуществляли контакт с итальянской пограничной и паспортной службами. Я также отправил в Рим пятьсот лучших лингвистов, занимавшихся романской филологией, в качестве тур истов. Они были организованы в тройки, каждому была вменена в обязанность совершенно конкретная задача: налаживание знакомств с офицерами секретной полиции дуче, завязывание контактов с женщинами света, имеющими по своему положению доступ к информации, а также постоянное наблюдение за всем тем подозрительным в домах и на улицах, что может затруднить проведение дружеского визита фюрера. Главная цель Муссолини в то время сводилась к тому, чтобы продемонстрировать Гитлеру единство нации, преданной идеалам фашизма. Ему это удалось в полной мере, ибо Гитлер прежде всего обращал внимание на то, как ведут себя толпы на улицах, он был человеком чувства, считал себя обладающим даром провидения. Единственный инцидент произошел не по нашей вине, и это стоило отставки моему доверенному информатору, офицеру протокола штаба фюрера фон Бюлов-Швандте; дело в том, что Гитлер переоделся в вечерний костюм, ибо сразу же после приема почетного парада в Неаполе он вместе с королем должен был отправиться в оперу. Однако король был в военной форме. Гитлер уволил фон Бюлов-Швандте сразу же после этого парада, отправив послом в Бельгию, что было для меня большой потерей.
В о п р о с. - Что значит "доверенный информатор"? Вы имели право вербовать агентуру в ближайшем окружении Гитлера?
О т в е т. - Речь идет не о той агентуре, которая подразумевается в обычном смысле этого слова. Конечно, это было бы безумием вербовать человека из окружения фюрера, это бы стоило мне головы. Но фон Бюлов-Швандте был человеком из хорошей семьи, с прекрасным образованием, значит, ему было чего бояться...
В о п р о с. - Я не понял вас... Поясните, что вы имеете в виду?
О т в е т. - Дело в том, что он был широко образованным человеком, его отец придерживался старых традиций, истинный аристократ... Следовательно, в семейном кругу нет-нет да возникали разговоры о том ужасном, что нес с собою Гитлер. Наутро после таких разговоров людей начинал прямо-таки разъедать страх. Слухи о гестапо, как всезнающей организации, распространявшиеся в первую очередь Гейдрихом, делали свое дело. Многие из такого рода аристократов предпринимали все, чтобы заручиться дружбой с людьми моей профессии... Этим они как бы получали индульгенцию на искупление тайных грехов. Лишь так я могу объяснить то, что фон Бюлов-Швандте делился со мною многим из того, что происходило за закрытыми дверьми имперской канцелярии. Между нами был заключен молчаливый договор: он снабжает меня информацией, которая поможет мне ориентироваться в том, что происходит в кабинете Гитлера, а я обеспечиваю покровительство семье фон Бюлова в моем ведомстве. Впрочем, об этом даже не надо было договариваться, условия сделки разумелись сами по себе. В условиях того времени многое решал не Гитлер и не Гиммлер, а их окружение... Именно оно могло вывести человека из-под удара, а могло и подвести под сокрушительный удар... Фюрер был довольно отходчивым человеком... По прошествии нескольких недель после вспышки гнева Гиммлер - если я успевал его подготовить к разговору - легко добивался у фюрера того, что было выгодно мне и моему делу... Так, кстати, случилось впоследствии и с фон Бюловом... Гиммлер попросил у Гитлера разрешение использовать опыт фон Бюлова по вопросам протокола в нашем представительстве в Лондоне... Гитлер только посмеялся: "Он заставит нашего посла явиться на прием к королю в спортивном костюме"...
В о п р о с. - Значит ли это, что фон Бюлов выполнял в Лондоне шпионские задания?
О т в е т. - Я бы так не ставил вопрос. Что значит, "шпионские" задания? Конечно, он передавал мне наиболее интересную информацию, связанную с расстановкой сил в вашем кабинете, особенно накануне прихода сэра Уинстона. Фон Бюлов имел обширный круг знакомств в Лондоне, его информация была такой, которая соответствовала действительности, не выдавала желаемое за факт, не следовала программе фюрера, высказанной им накануне. Ужас тоталитаризма в том и заключался, что дипломаты и наша служба должны были порою идти против очевидного только потому, что это было угодно доктрине, сформулированной Гитлером. Однако именно мое подразделение отвоевало себе право сообщать Гиммлеру правду, невзирая на точку зрения фюрера.
В о п р о с. - С кем из англичан более всего общался фон Бюлов - в плане получения конфиденциальной информации?
О т в е т. - Мне трудно ответить на этот вопрос. Я должен познакомиться с документами, которые я отправлял Гиммлеру. Естественно, фон Бюлов ничего не писал мне, я не смел унижать человека его уровня работой рядового осведомителя. Однако если вы дадите возможность посмотреть мои доклады той поры, я смогу припомнить те имена, которые порою приходилось скрывать псевдонимом. Например, Фредди Краус, которого мы подвели к семье сэра Уинстона через Жаклин де Брогли, работал под псевдонимом "Племянник", а саму Жаклин мы называли "Красотка"...
В о п р о с. - Об этом узле мы будем говорить в другой раз. Пока что продолжайте показания о вашей заграничной работе, о контактах, связных, резидентах.
О т в е т. - Наиболее сложной была операция в Венло...
В о п р о с. - Расскажите об этой операции подробнее.
О т в е т. - Гейдрих вызвал меня к себе и сказал, что наши люди наладили в Голландии - уже после того, как между Германией и Англией формально шла война, - контакт с британской секретной службой. Он передал мне папку с совершенно секретными документами и предложил изучить ее в такой степени, чтобы наутро я внес предложения по развитию операции на ближайшее будущее. Суть дела сводилась к тому, что наш агент Ф-479...
В о п р о с. - Его фамилия?
О т в е т. - Я знал его только по номеру.
В о п р о с. - Насколько серьезен был уровень этого агента?
О т в е т. - Самый высокий уровень... Он был политическим эмигрантом, жил в Голландии с момента прихода к власти Гитлера, а потом начал сотрудничать с нами... Именно он установил контакт с британской секретной службой...
В о п р о с. - По чьему указанию?
О т в е т. - Думаю, это была его инициатива. В отличие от Гиммлера и Гейдриха я всегда поощрял инициативу секретных агентов, полагая, что моим сотрудникам более целесообразно включаться в операцию уже после того, как проведена вся подготовительная работа... Он дал понять английской секретной службе, что в Германии существует генеральская оппозиция в вермахте. Это заинтриговало Лондон, ваши люди стали интересоваться, нет ли среди оппозиции людей, способных организовать путч против Гитлера... Как раз после того, как агенту был задан такой вопрос, Гейдрих и предложил мне возглавить руководство операцией.
В о п р о с. - Вы не допускаете мысли, что идею о генеральской оппозиции придумал сам Гейдрих?
О т в е т. - У меня нет таких фактов.
В о п р о с. - Какова дальнейшая судьба агента Ф-479?
О т в е т. - Не знаю.
В о п р о с. - Кто его вербовал?
О т в е т. - Не знаю.
В о п р о с. - Продолжайте.
О т в е т. - Я сказал Гейдриху, что намерен сам встретиться с английской секретной службой в Голландии. Он одобрил мой план. Я получил документы на имя капитана транспортного управления генерального штаба Шэмэла. Для этого настоящий капитан Шэмэл был отправлен в инспекционную поездку в Польшу, а я приступил к изучению всех материалов, собранных на него. День я потратил на то, чтобы научиться носить монокль, которым постоянно пользовался капитан. Это оказалось не очень трудным делом, поскольку у меня было плохо со зрением, особенно в правом глазу. В Дюссельдорфе, на нашей конспиративной квартире, я вживался в образ Шэмэла, а также сочинял легенду оппозиционной генеральской группы. Двадцатого октября тридцать девятого года я получил шифротелеграмму от нашего агента, что встреча должна состояться завтра, в пограничном Цутфене, в Голландии. Ночью позвонил Гейдрих: "Я даю вам полную свободу рук во время переговоров с англичанами". Меня сопровождал один из моих сотрудников, державший на связи Ф-479, вполне квалифицированный специалист, но весьма рассеянный, что едва не стоило нам жизни. Мы выехали двадцать пер...
В о п р о с. - Фамилия вашего сотрудника?
О т в е т. - Кажется, Краузе.
В о п р о с. - Не помните точно?
О т в е т. - У меня были тысячи сотрудников... По-моему, Краузе... Итак, мы прибыли в Цутфен, там меня ждал большой черный "бьюик", в котором сидел человек, представившийся капитаном Бестом из английской разведки. Он пригласил меня в свою машину, мой сотрудник поехал следом; Бест оказался прекрасным, располагающим к себе собеседником, тем более он был скрипачом, я музицировал с детства, поэтому у нас очень скоро наладился вполне дружеский контакт. О деле он не говорил до тех пор, пока мы не встретились с майором Стевенсом и лейтенантом Коппенсом. Я сообщил им, что действительно представляю оппозиционную группу, которую возглавляет видный генерал, имя которого по понятным причинам я не могу открыть. Наша цель - смещение Гитлера. Моя задача - узнать позицию Британии: станет ли Лондон поддерживать контакт с новым правительством, контролируемым генеральным штабом вермахта? Если да, то готов сразу же сесть за стол переговоров, которые необходимы, чтобы выработать условия мирного договора между Германией и Британией после того, как фюрер будет устранен. Бест и Стевенс ответили, что правительство его величества приветствует желание группы военных устранить Гитлера и что мы можем рассчитывать на помощь со стороны Лондона в нашей работе. Однако детали соглашения между Берлином и Лондоном, которое последует после свержения Гитлера, было бы целесообразно обговорить в присутствии одного из руководителей оппозиции. "Можете ли вы организовать переход границы одному из ваших лидеров?" Я ответил, что приложу все усилия, чтобы сделать это. Тогда англичане предложили провести следующую встречу в их штаб-квартире, в Гааге, тридцатого октября, пообещав ознакомить нас с развернутыми предложениями не только министерства иностранных дел Англии и Даунинг-стрит'... Я вернулся в Берлин, и Гейдрих повторил, что он дает мне полную свободу действий как в легендировании операции, так и в подборе кандидатов на "участие" в "заговоре генералов". Я поселился в особняке моего друга профессора де Крини, директора отделения психиатрии госпиталя Шаритэ; это были прекрасные дни тишины и отдыха; однажды, во время прогулки с профессором, я подумал, что он вполне может сыграть роль одного из "генералов-оппозиционеров", ибо он был полковником медицинской службы, родился в Австрии, в Граце, что придавало достоверность его неприязни к Гитлеру, оккупировавшему его страну. Де Крини согласился с моим предложением, я посвятил его в подробности плана, и мы отправились в Дюссельдорф, на мою конспиративную квартиру, чтобы подготовиться к встрече с британской разведкой и прорепетировать возможные аспекты предстоящих переговоров. Мы пробыли в Дюссельдорфе два дня и выехали в Голландию. Прибыв на место встречи со Стевенсом и Бестом, мы были задержаны голландской полицией, привезены в участок, подвергнуты самому тщательному обыску, чуть было не провалились, но чудом избежали этого благодаря случаю...
_______________

'Д а у н и н г - с т р и т - резиденция английского премьер-министра.


В о п р о с. - Почему вы должны были провалиться?
О т в е т. - Потому что при подготовке операции я уделял максимум внимания профессору де Крини, считая своего сотрудника вполне квалифицированным разведчиком, но когда начался обыск и нас заставили открыть портфели, я к своему ужасу увидал у моего человека упаковку аспирина со штампом "главного санитарного управления СС". Счастье, что мой саквояж был уже досмотрен, я улучил момент, пока обыскивали де Крини, и съел эту упаковку.
В о п р о с. - Сильно потели?
О т в е т (смех допрашиваемого).
В о п р о с. - Что было дальше?
О т в е т. - По прошествии часа пришли Стевенс и Бест, сказали, что спутали дорогу. Прямо из полиции они забрали нас в дом Беста, где его очаровательная жена, прекрасная художница, дочь генерала Рееса, устроила ужин. Разговор был дружеским, стол прекрасным (я никогда и нигде не пробовал таких изумительных устриц), атмосфера - располагающая к откровенности. Правда, наш агент Ф-479, также приглашенный на ужин, очень нервничал, и мне казалось, это было заметно всем, сидевшим за столом. Де Крини вел себя прекрасно, он приковал к себе всеобщее внимание, сказался его австрийский лоск и шарм, хозяйка была в восторге от "старого господина". Тем не менее я чувствовал на себе постоянный изучающий взгляд Беста; когда я вышел в туалет, он неслышно прошел за мною и спросил: "Вы всегда носите монокль или временами?" Назавтра мы были приглашены на конспиративную квартиру британской секретной службы, которая работала в Голландии под прикрытием фирмы "Ханделс Диинст Феер континент" на Ниуве Уитлег, пятнадцать. Там мы обсудили все основные позиции.
В о п р о с. - Какие именно?
О т в е т. - После того как генералы "свергают" Гитлера, мы объявляем о мире с западными державами, даем независимость Польше, Австрии и Чехословакии, возвращаемся к системе золотого стандарта в экономике, но со своей стороны просим рассмотреть в положительном плане вопрос о передаче Германии ее колоний, отторгнутых в результате Версальского мира. "Это необходимо потому, - подчеркнули мы, - что немцы остро дискутируют вопрос о жизненном пространстве и вместо аннексий Гитлера было бы целесообразно поддержать наш режим, вернув немцам утраченные заморские земли". Бест и Стевенс согласились с нашей точкой зрения, предложив рассмотреть возможность провозглашения "мандатных территорий". Майор Стевенс связался по телефону с Лондоном и сообщил нам, что окончательно этот вопрос будет решен во время наших переговоров с лордом Галифаксом, из министерства иностранных дел империи... Мы получили код на радиостанцию британской секретной службы и специальный номер "О-Н-4" в Гааге. Была достигнута договоренность, что я вместе с руководителем оппозиции приеду в Голландию на следующей неделе и полечу в Лондон для встречи с лордом Галифаксом и другими членами кабинета. Вернувшись в рейх, я постоянно поддерживал контакт с англичанами, их радио работало безукоризненно, однако, несмотря на мои постоянные запросы о продолжении работы, Гейдрих молчал, ни разу не соединившись со мною по телефону. Шестого ноября я - на свой страх и риск - снова отправился в Голландию на встречу с англичанами, сказав им, что среди руководства оппозиции продолжаются дискуссии по поводу условий для мирных переговоров с Лондоном. Англичане, чтобы "подтолкнуть" наших "оппозиционеров", заметили, что в случае, если война продолжится и возникнет реальная угроза немецкого вторжения, в Берлине не должно быть иллюзий: "Даже если Остров будет оккупирован, мы переберемся в Канаду и станем продолжать войну против нацистов до конца".
В о п р о с. - Кто именно сказал вам эту фразу?
О т в е т. - Я сейчас не могу вспомнить, кто именно произнес эти слова.
В о п р о с. - Вы намеренно избегаете давать точные ответы?
О т в е т. - Я как раз стараюсь быть предельно точным в своих показаниях.
В о п р о с. - При каких обстоятельствах эта игра с Лондоном, задуманная, по вашим словам, Гейдрихом, претерпела изменение?
О т в е т. - Я как раз и иду к этому. Я очень нервничал, поскольку Гейдрих прервал со мной контакты, то и дело звонил ему в бюро, опасаясь потерять связь с английской секретной службой. В разведке всякая затяжка подозрительна, комбинацию надо работать стремительно...
В о п р о с. - Это ваша точка зрения? Или же таков был метод работы СД?
О т в е т. - Это моя точка зрения и мой метод. К сожалению, в СД мой метод не встречал должного понимания. Даже Гейдрих опасался принимать самостоятельные решения, он всегда старался заручиться поддержкой Гиммлера, а тот, в свою очередь, ничего не предпринимал, не обсудив дело с фюрером, который очень увлекался работой разведки. Поэтому мы теряли драгоценное время и упускали инициативу. Фюрер далеко не так часто принимал Гиммлера, как это кажется, он тогда много времени уделял изучению архитектурных проектов Шпеера, следил за тем, что происходило в кино, внимательно наблюдал за литературой и живописью, тщательно готовил конспекты своих выступлений перед нацией.. Поэтому решение вопроса с игрой против Стевенса и Беста затягивалось, окончательного одобрения фюрера все еще не было, но я - на свой страх и риск - нашел крупного фабриканта, который согласился поехать со мной в Голландию в качестве главы "оппозиции", и начал с ним репетиции...
В о п р о с. - Как фамилия этого человека?
О т в е т. - Это вполне уважаемый господин, который не был членом партии и не состоял в СД...
В о п р о с. - Он был вашим агентом?
О т в е т. - Такого уровня людей мы не привлекали в агентуру. Он был моим добровольным помощником.
В о п р о с. - Значит, он поддерживал режим Гитлера?
О т в е т. - Тогда все поддерживали режим Гитлера.
В о п р о с. - Как фамилия этого промышленника?
О т в е т. - Доктор Вестрик.
В о п р о с. - Это тот доктор Вестрик, который посетил в США в качестве европейского представителя ИТТ?
О т в е т. - Нет. Его родственник.
В о п р о с. - Вестрик из ИТТ был вашим агентом?
О т в е т. - В том смысле, как вы ставите вопрос, не был. Он выполнял личные поручения Гиммлера и Риббентропа.
В о п р о с. - Чьи поручения он выполнял чаще?
О т в е т. - Чаще он работал на Риббентропа.
В о п р о с. - Продолжайте.
О т в е т. - Девятого ноября я принял снотворное - из-за нервного напряжения, вызванного странным молчанием Гейдриха, разыгралась бессонница - и уснул очень рано, в десять часов. В полночь меня разбудил телефонный звонок. Я не понял, кто звонит в такое время, и сердито спросил, какого черта меня будят и кто посмел это сделать. Вежливый голос сухо ответил, что посмел это сделать "рейхсфюрер Гиммлер... Я звоню вам из поезда Гитлера, только что мы узнали о покушении на фюрера в пивном подвале "Бюргерброй", множество ветеранов движения убиты и ранены. Ясно, что это работа британской секретной службы. Вы должны прекратить свою игру с Бестом и Стевенсом, а вместо этого обязаны выкрасть их обоих. Ясно?" - "Ясно, но..." - "Никаких "но"! - отрезал Гиммлер. - Это приказ фюрера, который не подлежит обсуждению". Через два дня было организовано похищение Беста и Стевенса в Венло, возле границы, где я уговорился ждать их в кафе; наши машины сбили пограничный шлагбаум, а люди Мюллера вытащили из "бьюика" Стевенса и Беста; лейтенант Коппенс, оказавшийся работником голландского генерального штаба, был убит во время перестрелки...
В о п р о с. - Кто планировал похищение?
О т в е т. - Я выполнял приказ Гиммлера.
В о п р о с. - Считаете ли вы, что покушение на Гитлера в "Бюргерброе" было специально подстроено Гейдрихом или кем-то иным из СД?
О т в е т. - Этот вопрос занимал меня многие месяцы... Однако до сих пор я не могу дать определенного ответа...
В о п р о с. - Вы участвовали в расследовании покушения?
О т в е т. - Да.
В о п р о с. - Изложите.
О т в е т. - Через три дня после захвата Беста и Стевенса я прибыл в Берлин и доложил Гиммлеру обстоятельства, связанные с переговорами, которые я вел с британской секретной службой в Голландии...
В о п р о с. - Гиммлер спрашивал вас о том, предлагали ли Бест и Стевенс убить Гитлера?
О т в е т. - Точно я не помню... Во всяком случае, в моем рапорте на его имя я не касался этого вопроса.
В о п р о с. - Но вы допускаете возможность такого рода интереса Гиммлера?
О т в е т. - Допускаю. Однако я должен со всей определенностью утверждать: я и тогда настаивал на том, что Бест и Стевенс не связаны с покушением на жизнь фюрера.
В о п р о с. - Вы допускали возможность того, что покушение готовили другие сотрудники "Интеллидженс сервис"?
О т в е т. - Лично я такого мнения никогда не высказывал.
В о п р о с. - Ни в разговорах, ни в письменных отчетах?
О т в е т. - В разговорах я, быть может, и говорил нечто подобное, но для того лишь, чтобы спасти Беста и Стевенса, поскольку Гитлер прямо заявил Гиммлеру, что именно англичане готовили покушение, а непосредственными организаторами его были Бест и Стевенс.
В о п р о с. - Гитлер сказал об этом после того, как вы похитили Беста и Стевенса?
О т в е т. - Их похищала ударная бригада СС. Меня нельзя назвать автором операции, я не принимал в ней непосредственного участия, приказ пришел от Гиммлера.
В о п р о с. - Речь идет не о степени вашей вины, Шелленберг. Напрасно вы так осторожничаете. Я облегчу ваше положение: нас интересует главное - был ли Гитлер инициатором всей этой авантюры, задумал ли он ее заранее, подвел ли Гейдрих, по его указанию, агента Ф-479 к нашим людям в Голландии, чтобы организовать после этого спектакль с "покушением" на его жизнь?
О т в е т. - Я не исключаю такой возможности, потому что, когда Гиммлер привез меня в рейхсканцелярию и Гитлер вручил участникам операции Железные кресты первого класса, он прямо сказал, что необходимо сделать открытый процесс, пригласив прессу всего мира, на котором Бест и Стевенс расскажут о том, как они готовили покушение на его жизнь, выполняя указание сэра Уинстона Черчилля. Мне кажется, это позволило бы Гитлеру организовать пропаганду на Остров таким образом, чтобы англичане поняли: как только Черчилля уберут из правительства, как только на его место придет "честный политик, отвергающий террор и диктат", он, Гитлер, готов сесть с Лондоном за стол мирных переговоров. При этом Гитлер постоянно говорил, что Отто Штрассер брат его бывшего друга, одного из создателей НСДАП Грегора, расстрелянного по обвинению в государственной измене и шпионаже в пользу врагов нации (что, конечно, было чушью, совершенно понятная борьба за власть, ревность к Штрассеру, который пользовался влиянием среди "старых борцов"), был именно тем человеком, который, сумев сбежать из рейха, работал рука об руку с секретной службой англичан... Когда по прошествии нескольких дней был задержан некий Эслер, пытавшийся перейти границу в районе Базеля, Гитлер позвонил Гиммлеру и сказал, что именно этот человек и готовил по заданию англичан взрыв в "Бюргерброе", цепь очевидна: из Лондона - через Гаагу - в Мюнхен; штаб террора в доме Беста и Стевенса, наводчик - Отто Штрассер, исполнитель - Эслер. Гитлер приказал применить к Эслеру высшую степень устрашения и добиться "правдивых показаний". Гитлер постоянно торопил Гиммлера и Гейдриха, а те перевалили ответственность за расследование на меня, причем Гейдрих порекомендовал мне зайти к шефу гестапо Мюллеру и постараться выработать с ним общую линию. Я пришел в кабинет группенфюрера, он выглядел очень усталым, видно было, что не спал всю ночь. "Допросы идут беспрерывно, - сказал он, - Бест и Стевенс отрицают свое участие в покушении, Эслер несет какую-то ахинею, он из породы фанатиков, говорит, что уже год мечтал разорвать фюрера в клочки". Я заметил, что считаю ошибочной попытку организовать спектакль, в котором будет разыграна версия "английского заговора" против Гитлера, во главе которого стояли Бест и Стевенс. "Эти люди, - сказал я, - сколько я мог их понять во время наших встреч, не станут статистами в трагикомедии суда, они не будут говорить то, что им напишут наши "драматурги". Мюллер ответил в том смысле, что они станут говорить все, что будет для них написано, "я это сумею сделать, допросы с устрашением, наркотики, врачи-психиатры, гипноз, все это у меня в руках, но Эслер относится к числу фанатиков, он псих, его может понести на процессе, из четырех лучших гипнотизеров только один смог его успокоить, да и то лишь на полчаса. Если бы процесс был закрытый, можно было б почаще объявлять перерывы, мы бы с ним работали в это время, но ведь фюрер хочет открытого спектакля. Это рискованно". Я сказал, что намерен говорить об этом с Гитлером. Мюллер только усмехнулся: У Гиммлера и Гейдриха этого не вышло, попробуйте, я только скажу вам спасибо, сейчас именно тот случай, когда наши интересы смыкаются".
В тот же день я был принят Гитлером и доложил ему свои соображения. Он был разгневан, но сдержался, а когда пригласил всех на обед, сказал Гиммлеру: "Ваш Шелленберг не верит в то, что именно е г о Бест и Стевенс руководили Эслером". Гиммлер ответил, что он знает об этом, что пока еще не удалось получить доказательств прямой связи Беста и Стевенса с Эслером, видимо, англичане поддерживали с ним связь через "Черный фронт" Отто Штрассера, поскольку Эслер все-таки признался в том, что контактировал с двумя неизвестными, которые передали ему взрывчатку... "Мы сможем, - заключил Гиммлер, - доказать лишь то, что бомба была изготовлена для Эслер а за рубежом". Гитлер долго молчал, а потом обратился к Гейдриху: "Я требую, чтобы все они заговорили. Применяйте все, что угодно, но они должны сказать то, что я хочу услышать, то есть правду". Однако по прошествии трех месяцев он переключился на другую идею, и я вздохнул с облегчением...
В о п р о с. - Что это была за идея?
О т в е т. - Точнее говоря, их было две. Первая - похищение герцога Виндзорского, а вторая - убийство или похищение Отто Штрассера.
В о п р о с. - Мы вернемся к этим вопросам во время следующего допроса. Пока что у меня есть ряд уточняющих замечаний. Вы знакомы с той речью, которую фюрер произнес в пивном зале в Мюнхене за полчаса перед покушением?
О т в е т. - Если мне не изменяет память, он говорил в этой краткой речи о том, что рейх стоит на пороге долгой кровавой войны, войны не на жизнь, а на смерть, и новый четырехлетний план, который он поручил разработать Герингу, сделает Германию военным лагерем.
В о п р о с. - Вас не удивил тон этой речи?
О т в е т. - Удивил.
В о п р о с. - Объясните почему?
О т в е т. - Потому что два месяца, прошедшие после окончания войны против Польши, были отмечены пропагандистской кампанией, которую проводил в прессе и на радио рейхсминистр Геббельс... Смысл сводился к тому, что фюрер подготовил мирные предложения Западу, вот-вот будет подписан договор с Лондоном, который подведет черту под войной и настанет эра процветания Германии. Речь фюрера в Мюнхене прозвучала как неожиданный Диссонанс всему тому, что печаталось в наших газетах.
В о п р о с. - Как вы считаете, эта речь была неожиданностью для Гиммлера и Геббельса?
О т в е т. - О Геббельсе я ничего не могу сказать, но Гиммлер - все то время, пока шло расследование обстоятельств покушения, - был в подавленном состоянии... Иногда мне даже казалось, что он чем-то испуган.
В о п р о с. - Чем именно?
О т в е т. - Я затрудняюсь ответить.
В о п р о с. - Хорошо, тогда я сформулирую этот же вопрос иначе. Кто утверждал кандидатов, приглашаемых на традиционную встречу ветеранов с фюрером в мюнхенском "Бюргерброе"?
О т в е т. - Я не знаком с этим вопросом, но мне кажется, что приглашения утверждала канцелярия Гитлера, а уж затем списки передавались начальнику управления охраны фюрера.
В о п р о с. - Как его фамилия?
О т в е т. - Выскочила из памяти... Я скажу вам позже...
В о п р о с. - Он подчинялся Гиммлеру?
О т в е т. - Формально - да.
В о п р о с. - А фактически?
О т в е т. - Фактически - Гитлеру. И в определенной мере Гессу и Борману.
В о п р о с. - Кто распределял места в "Бюргерброе"?
О т в е т. - Начальник охраны фюрера.
В о п р о с. - Как вы объясните тот факт, что в первые ряды были посажены люди, очень близкие - в прошлом - к Рему и Штрассеру? Как объяснить тот факт, что от взрыва погибли именно те ветераны, которые находились под наблюдением специальной службы Мюллера, который прослушивал их телефонные разговоры и перлюстрировал корреспонденцию? Как вы объясните, наконец, и то, что на этот раз фюрер произнес столь короткую речь и не остался, как обычно, в подвале, а сразу же сел в поезд и уехал из Мюнхена. Мы провели исследование: это была беспрецедентно короткая речь, ни до, ни после он никогда не произносил такой краткой речи...
О т в е т. - Вы полагаете, что покушение было организовано самим Гитлером?
В о п р о с. - Нас интересует ваше мнение по этому вопросу.
О т в е т. - Гиммлер рассказал мне, что, когда фюрер узнал о взрыве бомбы, которая подняла к потолку ту трибуну, на которой он стоял, убила девять и изуродовала сорок ветеранов движения, он чуть не заплакал, сказав: "Как всегда, провидение спасает меня, ибо я нужен нации!" Зачем фюреру нужно было организовывать такого рода спектакль? Чтобы наработать себе популярность? Но он и так был в ту пору чрезвычайно популярен в народе. Зачем еще?
В о п р о с. - За тем, чтобы положить конец мечтам о мире. Такое вы допускаете? Вы же помните, что пресса той поры обещала немцам мир... Может быть, Гитлер хотел доказать, что англичане, которые готовят на него покушение, должны быть уничтожены и для этого надо идти на любые жертвы? Может быть, вы и ваша работа по Бесту и Стевенсу, начавшаяся незадолго перед покушением, были звеньями его плана?
О т в е т. - Мне трудно в это поверить.
В о п р о с. - А в то, что истинным организатором покушения - если вы считаете, что не Гитлер был инициатором этого "второго рейхстага", - был Гиммлер?
О т в е т. - Нет. Он тогда не мог пойти на это. Я помню, как он колебался в апреле сорок пятого, когда я умолял его сместить фюрера, я знаю его нерешительный характер, нет, я не думаю, что он тогда мог пойти на это...



ШТИРЛИЦ - III (Мадрид, октябрь сорок шестого) __________________________________________________________________________

- Вы очень напряжены, - сказал американец, - напрасно... Не бойтесь.
- Я боюсь только дурного глаза, - ответил Штирлиц.
Американец рассмеялся:
- Неужели верите в дурной глаз? Не поддавайтесь мистике.
- Так все же в какой ресторан вы намерены меня пригласить?
- В тот, где хорошо кормят. Сытно. И разнообразно... Вы очень напряжены, я вижу. Да? Вам ничего не грозит, поверьте.
Штирлиц усмехнулся:
- Поверить? А это по правилам?
- Вообще-то - нет, но мы - исключение.
- Как я стану теперь жить без документов? - спросил Штирлиц, поняв, что тот полицейский не зря ждал их в машине; кому-то был очень нужен его документ, единственный, удостоверяющий личность доктора Брунна и его право на проживание в Испании сроком на шесть месяцев.
- Жить трудно, - согласился американец, - но существовать можно вполне.
"Я проиграл в р е м я, - сказал себе Штирлиц - а это единственно невосполнимый проигрыш. Я проиграл его, пока лежал без движения, потому что именно в те месяцы Белый дом повернул направо, русские снова стали "угрозой для человечества", коммунистов в Америке посмели назвать "агентами иностранной державы", а их деятельность объявили в р а ж д е б н о й".



ГЕЛЕН - I (осень сорок пятого) __________________________________________________________________________

Вернувшись в Германию на американском военном самолете, Гелен поселился в Мюнхене; его к о н т а к т от Си-Ай-Си', с которым Даллес свел его еще за ужином в Вашингтоне, предложил службе генерала виллу в непосредственной близости от штаб-квартиры американских оккупационных сил, изъятую у семьи арестованного СС обергруппенфюрера Поля.
_______________

' С и - А й - С и - специальная служба военной разведки США. (англ. сокр.).


- Да что вы! - мягко улыбнулся Гелен. - Разве можно афишировать нашу дружбу... Зона полна коммунистическими элементами, все левые подняли голову... Нам следует поселиться вдали, подальше от злых глаз... Если русские узнают, что мы работаем вместе, - ждите большого скандала, они не преминут заявить, что генерал Гитлера учит Америку нацистскому антикоммунизму...
Тем же вечером, вернувшись с конспиративной квартиры, где проходила встреча с к о н т а к т о м, Гелен сказал своему помощнику Курту Мерку - в свое время тот возглавлял подразделение абвера на юге Франции:
- Пошли побродим, засиделся, тела не чувствую...
Они вышли на маленькую улицу, где теперь жил Гелен, отправились к Английскому парку по дорожке, устланной ржавыми дубовыми листьями; осень была теплой, дети купались и в октябре, воистину "мир сошел к человецем".
- У меня дома американцы натыкали аппаратуру, - пояснил Гелен. - Сделали это довольно красиво, но мой Генрих - все-таки он специалист высшего класса - выявил все точки; они пролезли даже в ванную комнату, понимая, что там - самое удобное место для тайных разговоров. Так что беседовать будем во время прогулок, давайте замотивируем это советом доктора - отложения солей, необходим двухчасовой моцион, пусть он запишет это в историю болезни, документ...
- Трудно работать, ощущая к себе постоянное недоверие, - заметил Мерк.
Гелен глянул на него удивленно:
- А как бы вы поступили на месте американцев? Так же. Если еще не круче. Я, например, - допусти нашу победу над ними - посадил бы их в охраняемую виллу, не выпускал бы никуда, использовал как аналитиков и расчетчиков операций, не более того. Благодарите бога, что мы живем так, как живем, это оптимальный вариант, американцы - большие наивные дети, которые, увы, скоро повзрослеют...
Мерк улыбнулся:
- Благодарить надо не бога, а вашего друга Аллена Даллеса.
Гелен покачал головой:
- Нет, бога, потому что он свел меня с ним...
- Ладно, поблагодарим, хотя я в бога не верю.
- Только не говорите об этом американцам. Они даже на монетах чеканят: "В бога мы верим". Как-то, правда, не очень корреспондируется с постулатом Библии о том, что надо изгнать торговцев из храма, но они победители, а их, увы, не судят. Судят нас. Именно в этой связи, дорогой Мерк, необходимо наладить очень аккуратный контакт с Нюрнбергом... Конкретно - с теми адвокатами, которые приняли на себя тяжкое бремя защиты нашей армии и правительства рейха... А так же - как это ни покажется странным - гестапо... Мы должны помочь нашим адвокатам в построении стратегии их защитительных речей...
- Вы намерены помогать защите гестапо? - Мерк удивился. - Думаете, это возможно?
- Невозможно. Однако это облегчит участь армии и правительства, работа на контрастах. А мы с вами к тому же обязаны думать впрок. Немцам вскорости понадобится секретная полиция по наблюдению за левыми. Именно эту мысль мы и должны аккуратно заложить в речи адвокатов. Очень тактично, сдержанно, при явном осуждении гестаповского злодейства и бесчеловечности...
- В таком случае, почему вы не просите меня наладить контакт с тем, кто защищает партию? - усмехнулся Мерк.
- Нам не нужна нацистская партия. Ее цели - я имею в виду антикоммунистическую и антирусскую устремленность - нужно и можно достичь совершенно иным способом... Об этом, однако, позже. Итак, первая позиция - адвокаты Нюрнберга. Вторая позиция: в Марбурге, на Барфюссерштрассе, живет доктор Мертес... Это ваш старый сослуживец и добрый знакомый... Его подлинное имя Клаус Барбье. Я хочу, чтобы вы встретились с ним... И назначили ему место и время, где мы увидимся. Он и я. Вы обеспечите охрану. Продумайте, что нужно сделать, - Гелен внимательно посмотрел на Мерка, пешно. Частично эти возможности не использовались только потому, что генералы просто не знали о многом. Обвиняемые военные начальники узнавали о чем-либо только в том случае, если они, как солдаты, должны были по-военному выполнить готовое решение. Демократический политический деятель скажет, что они могли уйти в отставку. Это может сделать парламентский министр в демократической стране. Германский офицер не мог этого сделать.
Воинское неповиновение было и будет нар (помогал ему в выявлении английских разведчиков, евреев и русских пленных, сбежавших из концлагерей; коммунистами занимался сам Барбье, никого к ним не допускал, докладывал об акциях лично Гейдриху, а потом Кальтенбруннеру), с л у ч а й н о встретил его на вокзале в Меммингене, задел рукой, извинился и, подняв шляпу, шепнул:
- Зайдите в туалет.
Там, возле писсуаров, Мерк беззвучно, одними губами, сказал:
- Соблюдая полнейшую конспирацию, тщательно проверившись, явись в отель "Цур пост" во Фрайбурге десятого числа; приедешь базельским поездом; сядешь в Бонне в третий вагон с конца, нам так будет удобнее посмотреть, нет ли за тобой хвоста. Если мы увидим чужих, рядом с тобою устроится женщина в синем берете. Это сигнал тревоги, в отель не ходи.
По худому лицу Барбье пробежала улыбка:
- Начинаем, слава богу... Я так ждал этого, Мерк...


Наблюдение, пущенное людьми Гелена за Барбье, в тот раз ничего тревожного не установило, "объект чист"; в "Цур пост" его ждал Мерк, получив информацию, что и за ним самим сегодня никого нет, сумел оторваться от американцев еще на выезде из Мюнхена, обычно его п а с л и весьма тщательно.
Из Фрайбурга выбрались вечером, один из друзей Отто Габсбурга, отпрыска австро-венгерских монархов, подвез на своем "майбахе" до той деревеньки, откуда начиналось восхождение: в горы отправились ночью; на рассвете добрались до хижины, возле которой Гелен уже разбил свой лагерь.
- Спасибо, Мерк, - сказал Гелен, гревшийся у костра. - Ложитесь спать, вы совершенно вымотанный, даже глаза запали. Можете взять у меня в рюкзаке шоколад, американцы пичкают им меня, а я его ненавижу.
Гелен поднялся; по-прежнему, не глядя на Барбье, пошел по лугу к подъему; ночные холода делали высокие травы особенно пахучими, явственно ощущался аромат желтого жидкого меда, панацея от всех хворей, альпийское разнотравье, что может быть прекрасней и живительнее?!
На краю обрыва, возле серых валунов, он резко остановился и заговорил, не оборачиваясь, зная, что Барбье идет следом:
- Послушайте, Мертес, вы глупите на каждом шагу. Не считайте американцев наивными детьми, пусть в это верит на том свете ваш Геббельс...
- Наш Геббельс, - поправил его Барбье.
Гелена это удивило, он медленно обернулся:
- Вы считаете возможным возражать мне?
- Бесспорно, - ответил тот. - Мы же теперь намерены строить новую, демократическую Германию, а демократия предполагает всеобщее равенство и право каждого на защиту своей точки зрения.
- Ну и наглец, - протянул Гелен. - Да вы просто-напросто наглец, Мертес!
- Вы прекрасно знаете мою фамилию, господин Гелен. Ваш помощник работал со мною в Лионе, зачем вы так... Вы продолжайте, я вас слушаю самым внимательным образом.
- Да нет, таким, пожалуй, вы мне не нужны, я раздумал говорить с вами.
- А я нет. Вам придется говорить со мной, генерал, потому что оружия вы с собой не носите, Мерка я о щ у п а л, следовательно, убрать меня не сможете. Я спущусь вниз и - если меня возьмут американцы, которые, как сказал Мерк, за мною следят, - скажу им, что вы пригласили меня на конспиративную встречу. Тайком от них. С соблюдением всех мер предосторожности. Они двойной игры не любят. Как и мы.
- Это вы мне угрожаете, да? - осведомился Гелен, снова отвернувшись от Барбье. - Вот, значит, какой у вас метод. Хватко, но не результативно. Вы норовите взять свое нахрапом, наглостью. Но это вы могли делать с девками, которых подкладывали под тех, кто имел связи с партизанами в Лионе. Со мною такие фокусы не проходят. Перед тем как было решено пригласить вас на эту встречу, я положил в служебный сейф план операции по вашей вербовке, поскольку вы представляли интерес для американцев. Однако вы отказались от сотрудничества. Следовательно, я передаю все материалы на вас американцам и помогаю им в создании стройной системы доказательств вашей вины и обосновываю необходимость вашей выдачи Франции, где вами займутся люди Тореза. Это все. Идите вон.
Барбье долго молчал, потом, хрустнув пальцами, тихо сказал:
- Простите, генерал. Вы должны меня простить... Сейчас во всем винят только нас, "ваш Гитлер, ваш Геббельс", а все остальные, оказывается, только тем и занимались, что организовывали против них заговоры. А ведь это не так. Что мог без вас Гитлер и этот несчастный Геббельс? Да ничего... Нервы не выдерживают, появляется злость отчаянья... Простите, пожалуйста...
Гелен долго молчал; именно такие мне нужны, думал он; хваток и бесстрашен; законченный наглец; фанатично предан прошлому; не предаст, значит; гестаповские фокусы я из него выбью, научится светскости, это в конце концов не самое трудное.
- Где Зикс?
- В лагере.
Это был СС оберштурмбанфюрер, давний друг Барбье; именно он первым провел экспериментальное опробование душегубок; в Минск приехал Вальтер Рауф, и они задушили две тысячи советских детей, - сначала решили посмотреть, как это будет действовать на детские организмы; испытание прошло блестяще; Зикс написал рапорт в Берлин, всячески возносил изобретение Рауфа: никаких криков, никаких айнзацкоманд, расстрелов; от гетто до кладбища пять километров, за это время все задохнутся в кузовах, все тихо и конспиративно.
Когда из Берлина пришло поздравление, друзья устроили дружескую пирушку и отправили телеграмму Барбье: "Принимаем поздравления, желаем тебе счастья, твои братья". (После победы Зикс был арестован американцами и передан в руки правосудия; Гелен - после первой встречи с Барбье - обратился к американцам с просьбой выпустить Зикса для организации "оперативной работы по сопротивлению большевизму". Однако военные юристы восстали; из четырнадцати обвиняемых эсэсовцев десять были повешены; Зикса с трудом удалось избавить от петли; его освободили три года спустя - за "хорошее поведение"; на следующий день после возвращения в Мюнхен он был зачислен в штат "организации" Гелена как специалист по борьбе с "красным террором".)
- Где Манке?
- В лагере.
(Этого удалось вытащить через год; работал руководителем резидентуры в Западном Берлине, контактировал с литовскими и украинскими националистами.)
- Аугсбург?
- Эмиль?
- А что, есть еще какой-то?
- Нет, нет, я не знаю никого, кроме Эмиля.
- Ну так и отвечайте.
- Он на свободе.
- Это мне известно. Он принимает участие в вашей авантюре?
- В какой именно?
И тут Гелен обернулся.
- В той самой, - гневно сказал он. - В любительской. Два паршивых фанатика ездят по стране, пользуясь наивностью американцев, и, видите ли, собирают "старых борцов" из гестапо Мюллера и разведки Шелленберга, чтобы начать подпольную борьбу за великую Германию. На кого поднимаете руку, Мертес?! С сегодняшнего дня будете получать указания человека, который придет к вам от Мерка. Ни одного шага без его санкции не сметь предпринимать. Ясно?
- Да.
- Это что такое?! - Гелен снова обернулся; лицо, словно маска гнева. - Как вы отвечаете мне, борец за демократию! Я спрашиваю, вам ясно?
- Так точно, генерал!
На этом встреча закончилась; путь вниз, в долину, был для Барбье самым унизительным; он ощущал себя маленьким и жалким; понимая всю безнадежность положения, достал из бумажника десять долларов, купил бутылку вонючей водки, видимо, яблочная, плохой очистки, выпил ее, не закусывая, хотя взял из дома плоский пластмассовый пакетик с хлебом, намазанным маргарином; пошел на вокзал и, забившись в угол, заставил себя расслабиться, досчитал до трехсот и уснул.
Он не понял, сколько времени спал; вздрогнул, почувствовав, что рядом с ним сел кто-то. Глаз не открывал; ощущая тяжесть в висках и противную сухость во рту, подумал, что отдыхал он совсем недолго, обмен веществ с рождения был отменный, двух часов сна хватало на то, чтобы вывести из организма хмель, никаких последствий, ни головной боли, ни покалывания в печени; он ощущал на себе взгляд того, кто сел рядом; человек казался ему очень большим; почему-то был убежден, что у него маленькие голубые глаза.
Глаза, однако, к его соседа - человека среднего роста - были черные, лицо - знакомое, где-то видел уже, только не мог вспомнить, где и когда.
- Так вот, по поводу инструкций, - сказал человек. - Тот, кто привел вас в горы, просил поместить в "Гамбургер нахрихтен" и в кельнском "Курире" следующее объявление... Запоминайте, ни одно слово не может быть произвольно изменено: "По вполне доступной цене продается пленка для малогабаритных фотоаппаратов, типа "Лейка", "Засс" и "Квик". Обращаться по адресу Кассель, Бисмаркштрассе, семь и Гамбург, Ауф дем Келенхоф, два". Запомнили?
- Повторите, пожалуйста, еще раз.
Человек повторил.
- Теперь запомнил.
- Вы поняли смысл этого объявления?
Еще бы, подумал Барбье, только придурок не поймет; малогабаритные фотоаппараты марки "Засс" были на вооружении гестапо и региональных подразделений СД; никому в рейхе, кроме них, не позволялось держать эти фотоаппараты; ослушание каралось заключением в концентрационный лагерь. Понятно, по этим двум адресам, которые назвал ему человек Мерка, надо ждать гостей; люди гестапо и СД умеют читать между строк; сразу поймут: адреса в Касселе и Гамбурге - м а я к и. Ай да Мерк, ай да Гелен, лихо!
- Кто будет принимать наших товарищей по этим адресам?
- Это не ваша забота. Вам сообщат, если в этом потребуется необходимость. Дальше... Поставьте перед Эмилем Аугсбургом следующую задачу: поскольку у него есть контакты с мастерскими по изготовлению документов... Не возражайте, мы знаем все ваши адреса... Так вот, поскольку у него есть эти контакты, запросите у него подробный отчет о том, имеют ли его люди в своем распоряжении пишущие машинки с русским шрифтом?
- Имеют. Две, - ответил Барбье. - Не надо проверять меня на мелочах. Поскольку вы меня в о д и т е, судя по всему, не первый день, вам прекрасно известно, что этими русскими машинками Аугсбурга снабдил именно я.
- Одна из них русская, номер тридцать две тысячи сорок восемь?
- Не помню. Но, кажется, номер пятизначный.
- Эту машинку уничтожьте, вам ее подсунули. Когда сядете в поезд, вам передадут хорошую русскую машинку. Там же в чемодане будут деньги. Отчетность будете вести так, как вели в гестапо, учить, полагаю, не надо.
- Правильно полагаете.
- К вам поступает кое-какая информация из Берлина... Попробуйте сделать две-три дезинформации о том, как русские готовят свои войска для удара по "союзникам" с выходом на Ла-Манш. Аугсбург знает толк в русских делах, пусть сделает б о л в а н к у, передадите мне, мы внесем свои коррективы. Сколько времени вам нужно для выполнения этого задания?
- За неделю попробуем управиться.
- Меня это устраивает. Мое имя Эрих Ульстер. Связь у нас пока что будет односторонняя, я стану звонить вам или же встречать вас каждую пятницу в булочной Пауля... В девять утра. Если я буду знать, что за одним из нас смотрят американцы, в контакт с вами не войду, ждите звонка или письма из редакции, вас попросят зайти для переговоров по поводу вашего объявления. Это значит, я жду вас на вокзале Фульды, возле касс, каждый четверг, в семь вечера.


Через неделю Гелен позвонил своему американскому к о н т а к т у и попросил внеочередную встречу, срочно, сейчас же.
- У меня есть две чрезвычайные новости, - сказал Гелен, когда они увиделись. - Одна - горестная, начну с нее, потому что вторая, как понимаете, радостная...
- Я-то вообще предпочитаю начинать с радостного...
- Я - тоже, но дело заключается в том, что вы, возможно, захотите прервать нашу беседу и отправить мои горестные материалы в свой штаб, они того, увы, стоят.
И он передал американцу фальшивку Эмиля Аугсбурга - две машинописные странички русского текста; печать и подписи были сработаны на славу, товар "на сливочном масле".
- Я не понимаю, что здесь написано, - сказал к о н т а к т.
- Могу перевести. Но это будет весьма приблизительный перевод. Я решил отдать эту информацию вам, лично вам, чтобы именно вы могли ею оперировать. Это страницы из инструкции политотдела механизированного корпуса, расквартированного под Ростоком; замполитам даются рекомендации о работе среди личного состава в период броска к Ла-Маншу.
- От кого пришла информация? - спросил американец, поднимаясь. - Надежные источники?
- Мои источники надежны, - ответил Гелен, - я шваль не подбираю.
Американец позвонил в штаб, попросил срочно прислать двух автоматчиков, найти толкового переводчика с русского, срочно обработать документ и показать криминалистам на предмет исключения возможности подделки.
- Спасибо, генерал, - сказал американец. - Кто, кроме вас, знает об этом документе?
- Вы.
- Значит, это наша совместная работа?
- Нет, это ваша работа, - ответил Гелен.
- Генерал, милый, вы же прекрасно знаете, что и у вас, и у нас, да и вообще во всех разведках мира, одна система проверки: что я отвечу Вашингтону, если меня спросят, как ко мне попал этот сверхсекретный документ русских? Вы понимаете, что этот документ позволяет нам крепко прижать вашингтонских миротворцев, поэтому я должен назвать человека, который передал мне это.
- А вы назовете. Вы скажете, что ваши люди - замотивируйте это сегодня же - завербовали некоего Мертеса, не зная, что все данные на него находятся в одном из моих подразделений... Я, кстати, и сам этого не знал до сегодняшнего утра... Скажете, что для пользы дела и ввиду срочности информации вы не стали требовать у меня развернутой справки по этому самому Мертесу... Я ее подготовлю на днях, люди уже занимаются этим...
Около двери особняка заскрипели тормоза, и по тому, как яростно и шипуче они заскрипели, оба поняли, что приехали американцы.
Контакт передал своим автоматчикам л и п у (Гелен поразился тому, что он даже не заклеил конверт, какая безответственность, провалят агента в два счета, надо это запомнить, пригодится, пора подводить к ним своих людей в технический персонал, вполне можно работать), сказал, что приедет в штаб через два часа, и вернулся к столу, сервированному одними лишь фруктами и минеральной водой из Виши.
- Хорошая новость также связана с этим таинственным Мертесом, - продолжал Гелен. - Мои люди, правда, только сегодня, показали мне проект операции, и я утвердил его, потому что он того стоит. Дело в том, что Мертес сумел объединить вокруг себя более восьмидесяти головорезов из службы Мюллера и Шелленберга. Эти люди готовы начать борьбу за возрождение рейха. Поскольку это не русская проблематика, я передаю вам все данные. Кстати, эта операция может вывести вас на тех, кем вы интересуетесь: на людей, которые платят деньги тем, кто смог бежать из рейха. Очень интересное дело. Так что можете ставить наблюдение за двумя квартирами: Кассель, Бисмаркштрассе, семь и Гамбург, Ауф дем Келенхоф, два. Только просил бы вас об одолжении: не предпринимайте мер по ликвидации двух этих осиных гнезд фанатичных нацистов, не посоветовавшись со мною: кое-кого из тех, кто прилетит на огонек Мертеса, особенно из разведки Шелленберга, вполне можно использовать. Вам это делать неудобно, а я могу работать с ними, с меня взятки гладки...


Так Гелен з а л о ж и л секретной службе США своих конкурентов из СС и гестапо, избежавших ареста, получив при этом в свое пользование тех людей из службы Шелленберга, которые обладали богатым опытом разведработы против России, Польши и Чехословакии.
Конечно, он не был намерен отдавать американцам тех людей в Испании, Португалии и Латинской Америке, которые платили деньги "главному резерву будущего", всем тем, кто затаился, ожидая своего часа. Эти люди нужны ему, Гелену, его Германии. Он отдаст американцам только тех, в ком не заинтересован, слишком замаранных, пусть янки тоже испачкаются; высоких профессионалов разведки, осевших вне рейха, он берег для себя, наблюдая за каждым их контактом.
"В большом надо уметь жертвовать малым", - он часто повторял эти слова своим сотрудникам.
Пусть посидят в тюрьмах янки люди Мюллера; это в конце концов не Моабит и не Дахау, даже мясо дают и позволяют носить галстук. Все равно вытащит их оттуда он, Гелен. Ему они и будут благодарны до конца дней своих. Только так: разделяй и властвуй, помни при этом, что в любом большом надо уметь жертвовать малым.
А уж после этого он засел - с карандашом в руке - за речь адвоката Меркеля, которую тот написал в защиту гестапо.
На первой странице речи Гелен после фразы "дело гестапо приобретает значение в связи с мнением обвинения, смысл которого заключается в том, что гестапо якобы было важнейшим орудием власти при гитлеровском режиме", предложил Мерку обсудить с адвокатом возможность включения такого рода пассажа: "Защищая гестапо, я знаю, каким ужасным позором покрыто это учреждение, я знаю, какой ужас и страх наводит это слово, знаю, какую ненависть вызывает оно".
На второй странице Гелен попросил убедить адвоката в необходимости включения в речь еще одного - крайне, с его точки зрения, важного - положения.
- Вопрос о коллективной вине, - пояснил Гелен своему помощнику, - это вопрос вопросов ближайшего будущего. Армию воссоздавать нам, больше некому. Кто пойдет в нее служить, в нашу новую армию, если в головы людей вобьют концепцию "коллективной вины"? Так что необходимо добавить: "Ошибочно утверждать, что человек может считаться виновным и привлекаться к ответственности уже потому, что он принадлежит к определенному объединению, не утруждая себя тем, чтобы расследовать каждый отдельный случай, чтобы выяснить, навлекло ли данное лицо лично на себя вину своими действиями или своим бездействием".
Мерк усмехнулся:
- Про "бездействие" многие поймут очень правильно, логичное оправдание собственной позиции в прошлом.
- Знаете, я не очень-то нуждаюсь в апостолах, - поморщился Гелен. - Поняли - и слава богу, зачем конферировать? Повторяю, мы закладываем фундамент будущего, а он должен быть прочным. Надо сделать все, чтобы уроком Нюрнберга стало не обвинение, но защита.
На четвертой странице Гелен предложил включить еще одну концептуальную фразу:
- Полицейские органы, в том числе и политическая полиция, ведут деятельность в области внутренних дел государства. Признанный международный правовой принцип запрещает вмешательство какого-либо государства во внутренние дела другой страны. Таким образом, и в этом направлении существуют сомнения относительно допустимости обвинения против гестапо.
Полистав экземпляр проекта речи Меркеля еще раз, генерал потер глаза, заметив, что с такого рода "слепым" документом работать трудно, губит зрение. Прежде чем продиктовать еще одну вставку, долго, тяжело, испытующе разглядывал лицо Мерка, словно бы впервые его встретил; так бывало у него; какая-то маска неподвижности ложилась на лоб, губы, подбородок; потом неожиданно, словно по команде, оживали глаза, становились прежними, все замечающими, цепкими буравчиками, а уже после появлялась тень улыбки, - значит, что-то решил, крайне для него важное.
- Не будете возражать, если попробуем протащить еще один пассаж? Он будет звучать так: гестапо было одним из государственных органов, а о сотрудниках какого-либо государственного органа нельзя говорить как о членах какой-либо частной организации. Поэтому сотрудники гестапо не являлись членами его, тем более добровольными, они занимали обыкновенные чиновничьи должности.
На вопрос, являлись ли цели и задачи гестапо преступными, следует ответить отрицательно. Целью гестапо, как и каждой политической полиции, являлась охрана народа и государства от покушения врагов на устои государства и его свободное развитие. В соответствии с этим задачи гестапо определены в параграфе I закона от 10 февраля 1936 года следующим образом: "Задачей гестапо является выявление всех антигосударственных действий и борьба с ними, сбор и использование результатов расследований, осведомление о них правительства, информация всех других органов о важных для них событиях и оказание им помощи".
А затем Гелен продиктовал вставку, которую он определил, как совершенно необходимую:
- При решении вопроса о том, следует ли считать гестапо ответственным за все действительно совершенные преступления, не должен остаться без внимания также тот факт, что члены этого учреждения действовали не по собственному побуждению, а по приказу. Лица, на которых падает обвинение, утверждают и могут это доказать свидетельскими показаниями, что при отказе выполнить полученный приказ им угрожало не только дисциплинарное наказание или потеря прав чиновника, но и концентрационный лагерь, а в случае службы в армии - военно-полевой суд и казнь. Разве это не причина для установления факта отсутствия вины?
Походив по кабинету, Гелен закончил:
- Выступление любого защитника - а на процессе такого рода тем более - оценивается в основном по началу и концу. У Меркеля размыто начало и совершенно аморфный конец. Порою целесообразно самим ударить своих же; жертвуй малым в большом; мы объективны, не боимся критики, потому что верим в будущее...
Пусть он заключит следующим... Да не пишите же, Мерк! Где ваша память?! Всего несколько фраз, запомните. "Я не ставил своей задачей оправдывать преступления тех отдельных личностей, которые пренебрегли законами человечности, однако невиновных я хочу спасти. Я хочу проложить путь такому приговору, который восстановит в мире моральный порядок".
- Стоит ли даже стараться вытаскивать гестапо, генерал? - снова спросил Мерк. - Это - битая карта. Гестапо надо топить.
- Верно, - согласился Гелен. - Чем доказательнее мы будем защищать чудовищ из гестапо, тем легче их будет привлекать к работе, во-первых, и тем надежнее наши шансы при защите армии и правительства рейха, во-вторых.


...Тем же вечером Гелен встретился с Латернзером, защитником группы генерального штаба. Беседовали с глазу на глаз, во время прогулки.
Гелен говорил медленно, словно бы вбивая в голову собеседника то, что ему представлялось основополагающим:
- Предав суду военного командира, послушно выполнявшего свой воинский долг по приказу своего правительства, за то, что действия этого правительства объявляются незаконными, а этот командир рассматривается как соучастник в деяниях правительства, обвинение тем самым возлагает на него обязанность контролировать законность политики своего государства, то есть в конечном счете делает такого военного командира судьей над политикой государства. ...Так как Гитлер умер, обвинение оставляет в тени его личность и ищет других людей, несущих ответственность. Но никто не может отрицать, что Гитлер сконцентрировал всю власть в империи в своих руках и тем самым принял на себя одного всю полноту ответственности. Сущность любой диктатуры в конце концов заключается в том, что воля одного человека является всемогущей и что все решения зависят исключительно от воли этого человека.
Сказанное не должно истолковываться как попытка избавить кого-либо от ответственности. Каждый немецкий генерал обладает достаточным мужеством для того, чтобы ответить за свои действия. Но если должна быть установлена правда, то нужно оценивать события так, как они действительно разворачивались, и положить их в основу для установления судебной истины. Лучшим доказательством того, что генералы не участвовали в планах Гитлера, является высказывание самого Гитлера: "Я не требую, чтобы генералы понимали мои приказы; я требую, чтобы они выполняли их".
Гелен посмотрел на адвоката:
- Я не очень быстро говорю?
- Отнюдь.
- Германские генералы, - продолжал Гелен, - меньше всего желали войны на Западе. Когда Англия и Франция объявили войну, это явилось фактом, к которому германские военные руководители отнюдь не стремились.
Если в первый период войны с Россией размещение и обращение с русскими военнопленными не соответствовали положениям Женевской конвенции, то это объясняется исключительно тем, что известные трудности неизбежны. На всех фронтах командующие издавали приказы, направленные против возможных злоупотреблений в обращении с военнопленными, и при нарушениях привлекали виновных к ответственности. Жестокое обращение или же убийства военнопленных не имели места на основании их приказов или с их ведома.
Гелен еще раз посмотрел на адвоката; тот шел сосредоточенно, молча.
- Какую возможность имели вообще подсудимые генералы для пассивного или активного действия вопреки приказу и закону? - продолжил Гелен. - Каковы были бы перспективы успеха? Простое отклонение противозаконных планов или приказов путем возражений, предостережения, выражения опасения было хотя и возможно, но на деле безуспешно. Частично эти возможности не использовались только потому, что генералы просто не знали о многом. Обвиняемые военные начальники узнавали о чем-либо только в том случае, если они, как солдаты, должны были по-военному выполнить готовое решение. Демократический политический деятель скажет, что они могли уйти в отставку. Это может сделать парламентский министр в демократической стране. Германский офицер не мог этого сделать.
Воинское неповиновение было и будет нарушением долга, а на войне преступлением, достойным смерти; долга к неповиновению не существует ни для одного солдата в мире, пока существуют государства, наделенные суверенными правами; при диктатуре Гитлера открытое неповиновение могло привести лишь к уничтожению подчиненных, а не к отмене данного приказа; ни одно сословие не понесло таких жертв за свои убеждения, противоположные методам Гитлера, как круг обвиняемых ныне офицеров... У немецких военных руководителей оставался только один долг - до последнего бороться с врагом. Они должны были сделать трагический выбор между личным правом и воинским долгом; они выбрали и, руководствуясь им, действовали так, как подсказывала им мораль воина.
Я считаю, что военные руководители, которых хотят обвинить, ни в коем случае не были организацией или группой и тем более не объединялись единой волей, направленной на совершение преступных действий. Эти люди не представляли собой преступного сообщества; произведенное обвинением соединение этих офицеров под искусственным общим понятием "генеральный штаб и ОКВ" в действительности является совершенно произвольным объединением различных должностных лиц, занимавших те или иные посты в различные периоды и, кроме того, принадлежавших к различным частям вооруженных сил. Такой подход, не обоснованный ни внутренне, ни с точки зрения правовой необходимости, может иметь своей целью лишь дискредитацию такого института, как генеральный штаб...
Латернзер не перебил Гелена ни разу; когда тот закончил, молча пожал плечами, словно бы недоумевая.
При расставании протянул Гелену вялую руку:
- Я подумаю над вашими словами.
- Спасибо... Пусть обвинят гестапо, так им и надо, пусть растопчут партию, но необходимо спасти от позора имперское правительство и генеральный штаб. Это - вопрос будущего. Как себя чувствует генерал Йодль?
- Плохо.
- Но он будет вести себя достойно?
- Не сомневаюсь.
- А Кейтель?
- Он не очень-то умен... И слишком сентиментален. Вы думаете о том, какую он оставит о себе память? Не обольщайтесь. Но Йодль, Редер, гроссадмирал Денниц настроены непреклонно и убеждены в своей правоте.
- Вот и помогите им... Вы же немец...
Латернзер вздохнул и, обернувшись к Гелену, горестно спросил:
- Да? Вы в этом совершенно уверены?


...Поздно вечером, вернувшись в свой кабинет, Гелен открыл сейф и принялся за самую любимую работу, которая позволяла ему чувствовать себя всемогущим, как прежде, когда весь Восток Европы был в его руках, когда Салаши и болгарский царь Борис, Власов и Павелич, Мельник и Антонеску, Бандера и Тиссо не смели предпринять ни одного шага, не получив на то его согласия - письменного или устного.
Он достал из сейфа шифрованные телеграммы от Бандеры и людей Павелича, скрывшегося в Испании, от польской агентуры, делал пометки на полях, но самое большое наслаждение испытывал, получая сообщения из Мадрида, Буэнос-Айреса и Сантьяго-де-Чили; оттуда связи должны пойти по всему миру; он, Гелен, станет сердцем новой разведывательной организации Германии, сориентированной не на один лишь Восток, как того хочет Даллес, а на все континенты планеты.
Именно поэтому он тщательно анализировал всю информацию, поступавшую из Мадрида, именно поэтому он с таким вниманием изучал телеграммы из Буэнос-Айреса от Руделя, Танка, Ультера, Лауриха; именно поэтому для него не существовало мелочей. Всякая новая фамилия, переданная его агентурой, начавшей, в отличие от людей НСДАП и СС, работу не на свой страх и риск, но с его ведома и при молчаливом согласии американцев, представляла для него огромную ценность: потянутся нити, возникнут новые имена, будь это совершенно пока еще неведомый Риктер из Буэнос-Айреса и Брунн из Мадрида, Заурен из Каира или Ригельт из Лиссабона; нет мелочей, есть начало работы, которая принесет победу его делу.



ШТИРЛИЦ - IV (Мадрид, октябрь сорок шестого) __________________________________________________________________________

- Если хотите, можем поехать в немецкий ресторан. Вы там бывали, кажется, доктор Брунн? На калье генерал Моло...
- Да. Один раз я там пил кофе.
- Нет, вы там обедали. Могу назвать меню.
- Давно следите за мною?
- С тех пор, как это было признано целесообразным. Доктор Брунн ваша новая фамилия?
- Видимо, вы знаете мою настоящую фамилию, если задаете такой вопрос. Как мне называть вас? Мистер Икс?
- Нет, можете называть меня Джонсон.
- Очень приятно, мистер Джонсон. Я бы с радостью отказался от немецкой кухни.
- Да? Поражения лишают немцев кухонного патриотизма? Давайте поедем к евреям. Они предложат кошерную курицу. Как вам такая перспектива?
- Я бы предпочел испанский ресторан. Очень люблю кочинильяс'.
_______________

' К о ч и н и л ь я с - жаренные в духовке поросята (исп.).


Джонсон усмехнулся:
- Ну-ка, покажите нижнюю губу. Ого, она у вас не дура. Ваша настоящая фамилия Бользен?
- Я сжился с обеими.
- Достойный ответ, - Джонсон чуть тронул Штирлица за локоть. - Направо, пожалуйста, там моя машина.
Они свернули с авениды Хенералиссимо Франко в тихий переулок, в большом "шевроле" с мадридским номером сидело три человека; двое впереди, один - сзади.
- Садитесь, мистер Бользен, - предложил Джонсон. - Залезайте первым.
Штирлиц вспомнил, как Вилли и Ойген везли его из Линца в Берлин, в апреле сорок пятого, в тот именно день, когда войска Жукова начали штурм Берлина; он тогда тоже был зажат между ними; никогда раньше он не испытывал такого унизительного ощущения несвободы; он еще не был арестован, на нем была такая же, как и на них, черная форма, но случилось что-то неизвестное ему, но хорошо известное им, молчаливым и хмурым, позволявшее гестаповцам следить за каждым его жестом и, так же как сейчас, чуть наваливаться на него с двух сторон, делая невозможным движение; сиди, как запеленатый, и думай, что тебя ждет.
- Любите быструю езду? - спросил Джонсон.
- Не очень.
- А мы, американцы, обожаем скорости. В горах поедим кочинильяс, там значительно больше порции и в два раза дешевле, чем в городе.
- Прекрасно, - сказал Штирлиц. - Тогда можно и поднажать, время обеда, у меня желудочный сок уже выделяется, порядок прежде всего...
- Как здоровье? Не чувствуете более последствий ранения?
"На этот вопрос нельзя отвечать однозначно, - подумал Штирлиц, - надо ответить очень точно; этот разговор может оказаться первым шагом на пути домой. А почему ты думаешь, что будет разговор? Почему не предположить, что это никакой не Джонсон, а друзья мюллеровских Ойгена, Вилли и Курта? Их тысяча в Мадриде, и многие из них прекрасно говорят по-английски, отчего бы им не доделать того, что не успел Мюллер? Ну, хорошо, это, конечно, допустимо, но лучше не думать об этом; после сорока пяти каждый год есть ступенька в преисподню; надвижение старости стремительно, я очень сильно чувствую последствия ранения, он не зря об этом спросил; больных к сотрудничеству не приглашают, а если этот Джонсон настоящий, а не фальшивый, то именно для этого он вывозит меня из города. Они никого не выкрали из Испании, не хотят ссориться с Франко, а тут живут нацистские тузы куда как поболее меня рангом, живут открыто, без охраны; генерал СС фон Любич вообще купил апартамент в двух домах от американского посольства, вдоль их ограды своих собачек прогуливает".
- Чувствую, когда меняется погода, мистер Джонсон. Кости болят.
- Может быть, это отложения солей? Почему вы связываете боли в костях с ранением?
- Потому что я пролежал недвижным восемь месяцев. А раньше играл в теннис. Три раза в неделю. Такой резкий слом в жизненной стратегии сказывается на костяке; так мне, во всяком случае, кажется. Мышцы не так трудно наработать, а вот восстановить костяк, заново натренировать все сочленения - дело не пяти месяцев, а года, по крайней мере.
- Сколько вам платят в неделю, мистер Бользен?
- А вам?
Все рассмеялись; Штирлиц понял, что к каждому его слову напряженно прислушиваются; Джонсон заметил:
- Вы не только хорошо говорите по-английски, но и думаете так, как мы, нашими категориями. Не приходилось работать против нас?
- Против - нет. На вас - да.
- Мы не обладаем такого рода информацией, странно.
- В политике, как и в бизнесе, престиж - шутка немаловажная. Я думал о вашем престиже, мистер Джонсон, когда вы вели сепаратные переговоры с друзьями Гиммлера. История не прощает позорных альянсов.
Человек, сидевший за рулем, обернулся; лицо его было сильным, открытым; совсем молод; на лбу был заметен шрам, видимо, осколок.
- Мистер Бользен, а как вы думаете, история простит нам то, что вся Восточная Европа отошла к русским?
Джонсон улыбнулся.
- Харви, не трогай вопросы теории, еще не время. Мистер Бользен, скажите, пожалуйста, когда вы в последний раз видели мистера Вальтера Шелленберга и Клауса Барбье?
- Кого? - Штирлиц задал этот вопрос для того, чтобы выгадать время; сейчас они начнут перекрестный допрос, понял он; каждый мой ответ должен быть с р е з е р в о м; постоянно нарабатывать возможность маневра, они что-то готовят, они п р о б у ю т меня с разных сторон, ясное дело.
- Шелленберга, - повторил Джонсон.
- В апреле сорок пятого.
- А Клауса Барбье? Он работал у Мюллера, потом был откомандирован во Францию, возглавлял службу гестапо в Лионе.
- Кажется, я видел его пару раз, не больше, - ответил Штирлиц. - Я же был в политической разведке, совершенно другое ведомство.
- Но вы согласны с тем, что Барбье - зверь и костолом? - не оборачиваясь, сказал тот, со шрамом, что сидел за рулем.
- Вы завладели архивами гестапо? - спросил Штирлиц. - Вам и карты в руки, кого считать костоломом и зверем, а кого солдатом, выполнявшим свой долг.
Они выехали из города; дорога шла на Алькобендас, Сан-Себастьян-де-лос-Рейес, а дальше Кабанильяс-де-ла-Сиерра, горы, малообжитой район, там нет ресторанчиков, где жарят этих самых молочных кочинильяс; чудо что за еда, пальчики оближешь; только, видимо, не будет никаких кочинильяс; у этих людей другие задачи.
- В каком году вы встречали Барбье последний раз? - повторил свой вопрос Джонсон.
- Думаю, году в сорок третьем.
- Где?
- Видимо, на Принц Альбрехтштрассе, в главном управлении имперской безопасности.
- Ему кто-либо покровительствовал в том здании?
- Не знаю. Вряд ли.
- Почему "вряд ли"? - по-прежнему, не оборачиваясь, спросил тот, кто вел "шевроле".
- Так мне кажется.
- Это не ответ, - заметил Джонсон. - Мне сдается, вы относитесь к породе логиков, слово "кажется" к ним не подходит.
- Я - чувственный логик, - ответил Штирлиц. - Я, например, чувствую, что моя идея с кочинильяс пришлась вам не по вкусу. Мне так, во всяком случае, кажется. Чувство я перепроверяю логикой: дальше, вплоть до Сиерры, нет ни одной харчевни, где бы давали кочинильяс, но до Сиерры мы вряд ли поедем, потому что у вас всего четверть бака бензина.
- В багажнике три канистры, - откликнулся тот, что вел машину. - Слава богу, здесь продают бензин, не нормируя, как в вашей паршивой Германии.
- Зря вы эдак-то о государстве, с которым вам придется налаживать отношения.
- Как сказать, - откликнулся Джонсон. - Все зависит не от нас, а от того, как вы, немцы, станете себя вести.
Штирлиц усмехнулся:
- "Ведут" себя дети в начальных классах школы. К народу такое слово не приложимо.
- К побежденным - приложимо, - сказал Джонсон. - К побежденным приложимо все. Сейчас мы высадим вас, и когда вас подберет голубой "форд" - это случится минуты через четыре, - пожалуйста, помните, что к побежденным приложимо все. Это в ваших же интересах, мистер Бользен.
Машина резко свернула на щебенчатый проселок, отъехала метров сто и остановилась. Джонсон вышел, достал из кармана пачку сигарет, закурил, пыхнул белым дымом и, вздохнув отчего-то, предложил:
- Вылезайте, Бользен.
- Спасибо, Джонсон.
Он вылез медленно, чувствуя боль в пояснице; потянулся, захрустело; страха не было; досада; словно он был виноват в случившемся; а что, собственно, случилось, спросил себя Штирлиц; если бы они хотели убрать меня, вполне могли сделать это в машине; но зачем тогда все эти фокусы с вызовом сюда? Боятся Пуэрта-дель-Соль?' А что? Могут.
_______________

' П у э р т а - д е л ь - С о л ь - площадь в Мадриде, на которой находился штаб тайной полиции Франко (исп.).


Джонсон прыгающе упал на заднее сиденье, крутой парень со шрамом взял с места так резко, что "шевроле" даже присел на задок, и, скрипуче развернувшись, понесся на шоссе.
...Прошло десять минут; странное дело, подумал Штирлиц, автобус здесь ходит раз в день по обещанью; в конце концов кто-нибудь подбросит до города; но зачем все это? Смысл?
Плохо, если у меня от этих нервных перегрузок снова станет ломить поясницу, как раньше; поди попробуй, пролезь с такой болью через Пиренеи; не выйдет. А через Пиренеи лезть придется, иного выхода нет. Сволочь все-таки этот Зоммер, дает деньги всего на неделю; даже на автобус до Лериды придется копить еще месяца три. Снова ты думаешь, как русский - "месяца три". А как же мне иначе думать, возразил он себе, как-никак русский, помешанный с украинцем; немец бы точно знал, что копить ему придется два месяца и двадцать девять дней. А еще точнее: девяносто дней, только мы позволяем себе это безответственное "месяца три"; вольница, анархия - мать порядка... Нет, копить придется дольше. От французской границы идет поезд; если меня не арестуют как человека без документов - не ватиканскую же липу им показывать, да и ту отобрали, - нужно, по меньшей мере, еще тридцать долларов, иначе я не доберусь до Парижа; любой другой город меня не устраивает, только в Париже есть наше посольство; почему их интересовал Барбье? Я действительно видел его всего несколько раз; палач второго эшелона, лишенный каких-либо сантиментов, - "Я ненавижу коммунистов и евреев не потому, что этому учит нас фюрер, а просто потому, что я их ненавижу"; да, именно так он сказал Холтоффу, а тот передал Штирлицу, пока еще Мюллер не начал подозревать его; кажется, это был ноябрь сорок четвертого, да, именно так.
Штирлиц вышел на шоссе; ни души; не нравится мне все это, подумал он; странная игра; проверяли на слом, что ли? Документы они могли отобрать иначе, зачем нужен был такой пышный спектакль?
Мимо Штирлица пронесся старый "паккард", разукрашенный клаксонами, с какими-то наклейками и чересчур длинной антенной; наверняка за рулем испанец, только они так украшают свои машины, американцы относятся к транспорту как хороший всадник к коню: заливают самый лучший бензин, часто меняют масла и отдают раз в месяц на шприцевание; моют машины редко, важнее всего скорость и надежность, а не красота; это для женщины важно быть красивой; испанец о моторах имеет отдаленное представление, им бы только поговорить, это - хлебом не корми; а еще обожают строить предположения и делиться догадками; впрочем, это не их вина, а беда; жертвы общества, лишенного информации, зацензурированы сверх меры, шелохнуться нельзя, сплошные запреты.
Вторая машина была набита пассажирами. Штирлиц даже не стал поднимать руку.
Третья машина, с большими буквами на дверцах ИТТ, притормозила; водитель спросил на довольно плохом испанском:
- Вам куда?
- В Мадрид, - ответил Штирлиц.
- Садитесь, подвезу.
И по тому, как он сказал это, Штирлиц понял, что водитель - немец.
- Вы родом из Берлина? - поинтересовался Штирлиц на своем чеканном хох-дейч.
- Черт возьми, да! - водитель засмеялся. - Но я оттуда уехал еще в тридцать девятом... Нет, нет, я не эмигрировал, просто ИТТ перевела меня в свой здешний филиал. Вы тоже немец?
Штирлиц усмехнулся:
- Еще какой!
- Давно в Испании?
- Да как вам сказать...
- Можете не говорить, если не хотите.
- Я здесь бывал довольно часто, еще с тридцатых годов.
- Кто вы по профессии?
- Трудно ответить однозначно... Учился разному... Считайте меня филологом.
- Это как? Переводчик?
- Можно сказать и так. А что, ИТТ нужны переводчики?
- И они тоже. Но прежде всего нам нужны немцы. Хорошие немцы.



ШТИРЛИЦ - V (Мадрид, октябрь сорок шестого) __________________________________________________________________________

- А что вы подразумеваете под выражением "хорошие немцы"? - спросил Штирлиц. - По-моему, все немцы - хорошие, нет?
- Достойный ответ.
- Это не ответ. Скорее уточняющий вопрос.
- Еще не настало время отвечать на вопросы, тем более уточняющие. Кстати, меня зовут Франц Кемп, я инженер, возглавляю сектор в отделе организации новых линий на Иберийском полуострове.
- А я Брунн, дипломированный филолог.
- Очень приятно, господин Брунн.
- Очень приятно, господин Кемп.
- Где вы живете?
- В центре. А вы?
- На калье Леон.
- По направлению к Аточе? Возле Санта-Мария-и-Каньизарес?
- Именно.
- Почему вы поселились в том районе? Он слишком испанский. Шумно, масса народа.
- Люди ИТТ должны жить в гуще того народа, среди которого они работают.
Штирлиц усмехнулся:
- Это директива?
- В общем-то да. Неписаная. Хотите чашку кофе? Угощаю.
- Спасибо. С удовольствием.
- Здесь есть съезд на проселок, там прекрасная кофейня дона Фелипе. Не были?
- Даже не слыхал.
- Простой крестьянин, но с головой американского бизнесмена. Он знает, что все испанцы более всего любят тайну, да и от своих жен в городе не очень-то скроешься. Франко разогнал все бордели, так он вложил деньги в старый сарай - купил за бесценок, принимает гостей при свечах, имеет пару комнат для свиданий, гребет огромные деньги, финансовый надзор пока еще до него не добрался, помяните слово, станет миллионером...
Кемп свернул на проселок.
Отчего такая одинаковая пыль повсюду в Испании, подумал Штирлиц. Будь то север, юг, восток или запад. Странно-красноватая, и солнце в ней кажется феерическим, словно на картине ужаса; последний день цивилизации; видимо, старая земля, утес Европы; только в России есть тихие песчаные дороги в сосновых лесах без единой пылинки, да еще в Эстонии, больше нигде такого нет.
- Вон его сарай, на взгорке, - сказал Кемп. - Сейчас уляжется пыль, увидите.
- По контурам он похож на средневековый замок
- Это силосная башня. Земля дорогая, так он силосную башню приспособил, я ж говорю, чисто американская хватка.
В отличие от американцев Кемп затормозил плавно; умеет беречь вещи; он здесь живет недавно, понял Штирлиц, если бы он не знал войны, тормозил бы так, как тормозят испанцы и как тот водитель "шевроле" со шрамом; лишь немец, переживший войну, умеет относиться к машине так, как этот Кемп; в вермахте сурово карали тех, кто резко тормозил, - острая нехватка каучука, быстрый снос покрышек; "удар в спину", так, кажется, говорил фюрер "трудового фронта" Лей о нерадивых шоферах.
Из замка-сарая вышел худой старик в крестьянской одежде, которая сидела на нем фасонисто, чисто по-испански.
Никто не умеет так красиво одеваться, как испанцы, подумал Штирлиц, это у них врожденное; когда утеряно государственное могущество, одни народы уходят в долбежку знания, другие тихо прозябают, третьи ищут наслаждений; испанцы, после того как империя рухнула, кинулись рассуждать - по поводу и без повода; заниматься делом власть не позволяла, контролировала каждый шаг подданных, боялась, что не сможет удержать инициативных; ничего бедным испанцам не оставалось, кроме как рассуждать и одеваться; тот не настоящий кабальеро, кто не меняет костюм хотя бы два раза в неделю; крестьянская одежда дона Фелипе сшита на заказ, слишком уж проработана строчка, пригнаны все линии и продумана шлица.
- Добрый день, сеньор Кемп, рад вас видеть, - радушно приветствовал дон Фелипе гостя. - Кофе ждет вас, именно такой, какой вы любите.
- Спасибо. Это мой соотечественник, сеньор Брунн.
Старик протянул Штирлицу длинную, тонкую, совсем не крестьянскую ладонь; рукопожатие его было вялым, он словно бы берег силы.
В старинном сарае было прохладно и сумрачно; пахло деревом; помещение было сложено из громадных темных бревен; возле камина стояло старинное колесо от экипажа и рыцарские латы; никто, кроме испанцев, не умеет так быстро н а л а д и т ь быт на пустом месте, подумал Штирлиц; у них врожденный эстетический вкус, этого не отнимешь. А вообще-то они похожи на нас; ни в одной другой стране мира гостю не отдают, для ночлега хозяйскую кровать - только у нас и в Испании.
В простенках висели фотографии матадоров и актрис с надписями. Как и в маленьких ресторанчиках в центре, надписи были аффектированные: "Сеньору дону Фелипе де ля Бока с трепетной любовью и на добрую память от маленького Пипито, который очень боится быков, но старается делать вид, что он хозяин "Пласа де торос". Всегда ваш Франсиско Бельяр"; или: "Дорогой Фелипе, голова - это, конечно, мужчина, но шея - женщина; куда она повернется, туда и голова посмотрит. Где ты скрываешь свою донью? Твоя Лолита".
- Может быть, хотите перекусить, Брунн? - спросил Кемп. - Здесь есть довольно хорошие худиас, очень вкусный сыр...
- У вас жена, случаем, не испанка?
- Немка.
Его ко мне п о д в е л и американцы, подумал Штирлиц; он выполняет чужую работу, немец не предлагает еду незнакомому и не потому, что он плохой человек, просто такое не принято; традиции, будь они неладны; впрочем, немца могут раздражать наши горцы, которые угощают незнакомого путника, зашедшего в дом, самым лучшим из того, что у них есть; немец будет думать, чем он может отплатить, сколько это стоит, чем такое вызвано? Господи, какой маленький мир, но как он разностей, р а з г о р о ж е н, взаимоневедом...
- Но я не смогу ответить вам тем же, - заметил Штирлиц. - Я весьма ограничен в средствах.
- ИТТ хорошо платит своим людям. Какие языки вы знаете?
- Английский и испанский.
- В совершенстве?
- А оно существует? По-моему, совершенство возможно лишь тогда, когда бог сойдет на землю.
- Не знаю... Во всяком случае, я, не дожидаясь пришествия, в совершенстве освоил мое дело.
- Позволяете себе вольнодумствовать в католической стране? Это не против инструкций ИТТ?
- Вы набожны?
- Черт его знает... Суеверен, во всяком случае.
- Все суеверны... Так что намерены отпробовать? Сыр или худиас?
- А еще что здесь дают?
- Жареное мясо, - Кемп кивнул на камин. - Фелипе сказочно готовит мясо на ивовых прутьях. Чертовски дорого, но зато очень вкусно... Можно попросить зажарить на углях тручу', совершенно сказочная еда...
_______________

' Т р у ч а - форель (исп.).


- Тогда угостите меня соленым сыром, совершенно сказочной тручей и тинто'.
_______________

' Т и н т о - красное вино (исп.).


Ну, валяй, реагируй, Кемп, подумал Штирлиц. Труча - это царская еда, и платят за нее по-царски. Давай, инженер, закажи тручу себе и мне, тогда я до конца поверю в то, что ты не случайно появился на дороге.
- Дон Фелипе, - крикнул Кемп, и Штирлиц сразу же понял, что этот человек служил в армии. - Сыр и тручу для сеньора, бутылку тинто, а потом два кофе, из тех зеленых зерен, что вы показывали мне в прошлую пятницу.
- Да, сеньор Кемп. Какое тинто хотите попробовать? Есть вино из Каталонии, очень терпкое; есть из Малаги, то, что вы как-то пили, густое, с черным отливом.
- А что вы порекомендуете моему гостю?
- Тинто из Каталонии интересней, мне его привозят не так уж часто.
- Рискнем? - спросил Кемп.
- Тот не выигрывает, кто не рискует, - согласился Штирлиц. - Я здорово голоден, опьянею, в горах делают крепкое вино.
- Ну и что? Пьянейте на здоровье, я отвезу вас домой.
- Спасибо.
- Вы никогда не пробовали работать с техническими текстами, Брунн?
- Нет.
- А потянете?
- Можно попробовать.
- Это у нас, немцев, можно пробовать. Американцы другие люди, они сразу же задают вопрос: "Можете или нет?" Отвечать следует определенно, с ними надо идти в открытую.
- Во всем?
- Что вы имеете в виду?
- Да ничего особенного... Просто вы с ними работаете, вы, видимо, знаете, можно ли с ними идти в открытую во всех вопросах или что-то надо придерживать.
- Черт его знает. Скорее всего, надо идти в открытую во всем. Они ведь как дети, очень доверчивы и поддаются уговору. Им надо объяснить все, от начала и до конца, как в школе. Если они поймут и поверят, то лучших компаньонов и быть не может.
- Да, они славные люди, я с вами согласен... Но ведь они испытывают на себе влияние тех, против кого мы, немцы, так активно выступали в минувшей войне...
- Мои боссы этого рода влияниям не подвержены, - отрезал Кемп. - Цветных и славян компания не держит, в этом смысле можете не тревожиться.
Штирлиц усмехнулся:
- А я и не тревожусь. Я лишен предрассудков, тем более сейчас за это больше некому карать, все рассыпалось.
Дон Фелипе принес сыр, зелень, вино в темной высокой бутылке, расставил все это на белой бумажной скатерти и спросил:
- Тручу прожаривать или вы любите ее сыроватой?
- Почти сырой, - сказал Штирлиц. - Только одной я не удовлетворюсь. Голоден. Мой друг сеньор Кемп, думаю, угостит меня тремя, а то и четырьмя тручами. Это сколько порций?
- Четыре, - ответил дон Фелипе. - Рыбы очень большие, сегодня утром еще плескались в водопаде, мясо прекрасное, очень нежное.
- Выдержите четыре порции? - спросил Штирлиц, не глядя на Кемпа, понимая, что на лице у того сейчас должно быть смятение. - Или я разорю вас?
- Да хоть пять, - ответил Кемп, и Штирлиц до конца убедился в том, что это человек есть п р о д о л ж е н и е того, что началось два часа назад на авениде Хенералиссимо, когда к нему подошел Джонсон.
- Тогда пять, - сказал Штирлиц. - Я осилю.
- Вот и прекрасно, - улыбнулся Кемп. - Труча вам наверняка понравится, припеченная корочка совершенно поразительна, у дона Фелипе свой рецепт.
- Вы можете пить? Или за рулем боитесь? - спросил Штирлиц.
- Боюсь, но буду. И потом, гвардиа сивиль' на этой дороге не свирепствует, они психуют по тем трассам, где Франко ездит на охоту.
_______________

' Г в а р д и а с и в и л ь - полиция (исп.).


Кемп разлил тягучее д л и н н о е вино по грубым стаканам и чокнулся со стаканом Штирлица:
- За несчастных немцев.
- За них стоит, - согласился Штирлиц. - Чтоб не были такими доверчивыми.
- Как вас понять?
Штирлиц выпил, смакуя, очень медленно, вбирающе; пожал плечами:
- Понять просто. Несчастные немцы не могут жить без фанатичной веры. То они верили в Бисмарка, то в кайзера, то в Гитлера. Им нужен фюрер, трибун, сотрясатель, которого надо бояться. Если бояться некого, они начинают строить баррикады и объявлять забастовки, опять-таки в надежде, что появится сильная рука, вроде тех, которые были уже, и наведет порядок.
- Вы против сильной руки?
- А вы - "за"?
- Дорогой Брунн, я заметил, что вы не ответили ни на один мой вопрос, принуждая меня отвечать на все ваши.
- Принуждал? - Штирлиц пожал плечами и подвинул свой стакан Кемпу. - Плесните еще, а? Как же я вас принуждал, интересно? Пытал в камере? Арестовывал вашу жену? Отправлял детей в концлагерь? Я ни к чему вас не принуждал, - он жадно выпил еще один стакан, отщипнул кусок сыра, накрыл его зеленью, проглотил, не жуя, и заметил: - Одной бутылкой я не удовлетворюсь, закажите еще.
- Конечно, конечно. Хотите, попросим андалусское тинто?
- С большим удовольствием я бы выпил нашего баварского айнциана.
- Погодите, скоро выпьем.
Да, подумал Штирлиц, это начало; надо играть и дальше, он клюет; наверняка он знает, сколько мне дают "товарищи по партии"; ровно столько, чтобы хватило на хлеб, сыр и пару кусков мяса в пятидневку; когда же я пил настоящий кофе последний раз! Пожалуй, месяца два назад, когда Герберт Зоммер пригласил меня в "Хихон"... Герберт... Он такой же Герберт, как я Брунн. И поселили меня в тот пансион, где старик из "Голубой дивизии" дает ключи и внимательно следит, когда и кто выходит и возвращается. Но какого же черта они тогда вывозили меня из Берлина? Судя по всему, они вытащили меня оттуда во время последнего танкового прорыва, вряд ли кто еще смог уйти из того месива. Зачем нужно было лечить меня в Риме? Переправлять по ватиканской фальшивке сюда, в Мадрид? Зачем я им нужен? На тебе была их форма, возразил себе Штирлиц, и никаких документов. В горячке, пока еще был их порядок, они, видимо, тогда были обязаны вытащить штандартенфюрера. А здесь очухались: отчего без документов? Почему оказался в том районе Берлина, куда уже прорвались русские? Отчего один? В форме? Мюллер мертв, Герберт даже сказал, на каком кладбище его похоронили. Первого мая. Никто, кроме него, не может иметь материалов против меня, Мюллер ни с кем не делился своей информацией, не в его привычках. Вилли, Ойген и Курт погибли на моих глазах, это отпадает. Айсман? Даже если он жив, у него нет против меня улик, я вернулся в марте сорок пятого из Швейцарии в Берлин. Это свидетельствует о моей верности режиму фюрера; человек, связанный с русскими, просто-напросто не мог вернуться в рейх. Это же верная смерть... Холтофф? Он предложил мне сговор и за это поплатился разбитым черепом, все по правилам. О сыне, о встрече с ним в ночном Кракове Штирлиц запрещал себе вспоминать, рвало сердце, а оно ему еще нужно, чтобы вернуться на Родину. Оставалось лишь одно уязвимое звено - СС штурмбанфюрер Хеттль. Именно ему Штирлиц дал в Линце явку русской разведки в Швейцарии, когда искал связь со своими. Если об этом узнал Даллес - а он мог об этом узнать, потому что Хеттль контактировал именно с ним, - тогда дело меняется. И никого нельзя спросить о судьбе Хеттля. И писать никуда нельзя. Надо затаившись ждать, откладывая из еженедельной субсидии несколько песет; иного выхода нет; поскольку он назвал в Ватикане себя доктором Бользеном, возможно, они еще не вышли на Штирлица; они могут выйти, если им в руки попали все архивы, но, судя по тому, как в апреле жгли ящики с документами во внутреннем дворе Принц Альбрехтштрассе, Мюллер имел указание Кальтенбруннера уничтожить ключевые документы; если те, кто уцелел, решатся воссоздать "Черный интернационал", они получат необходимые документы в сейфах швейцарских банков, куда положили самые важные архивы еще в конце сорок четвертого. Да, но жив главный свидетель, Шелленберг, возразил себе Штирлиц, он сидит у англичан, он наверняка пошел с ними на сотрудничество. Но он слишком умен, чтобы отдавать все карты; на что тогда жить дальше? О том, как я стал "доктором Бользеном", знает только он, это была его идея, он дал мне этот паспорт из своего сейфа. И потом, не в обычаях англичан делиться своей информацией с кем бы то ни было, даже с "младшим братом". Да, но тогда бы ко мне подкатили англичане, а не американцы. Если бы год назад я мог ходить и говорить, меня бы американцы вернули домой, скажи я им, кто я; время упущено, теперь, видимо, не отдадут, признаваться Джонсону в том, кто я есть на самом деле, наивно, не по правилам. Не надо себя сейчас мучить вопросами, сказал себе Штирлиц, это неразумно. Все равно ты не сможешь просчитать ходы тех, кто обладает информацией и свободой передвижения; следует положиться на судьбу, тщательно анализировать каждый взгляд и движение тех, кто взял меня в кольцо; жизнь приучила рассчитывать фразы контрагентов, ухватывать то слово, которое открывает их; ни один из них не отдал борьбе столько лет, сколько я, за мной опыт, треклятый, изнуряющий, делающий стариком в сорок шесть лет; мой опыт может противостоять их информированности, не очень долго, понятно, но какое-то время вполне может: а сейчас надо пить и точно играть состояние голодного опьянения; примитивно, конечно, но они клюют именно на примитивное; у людей этой психологии извращенные чувствования, они похожи на сластолюбцев - те никогда не тянутся к красивым и достойным женщинам, их влечет к потаскухам, никаких условностей, все просто и ясно с самого начала, они будут тащить меня вниз, к себе; я поддамся, иного выхода нет, единственный путь п р и к о с н у т ь с я к информации... И будь я проклят, если он сейчас не спросит меня о "фарсе суда в Нюрнберге"...
- Убеждены? - задумчиво спросил Штирлиц. - Вашими бы устами да мед пить. Почему вы думаете, что мы вернемся домой? Я не очень-то в это верю.
- Дон Фелипе! - крикнул Кемп. - Еще одну бутылку. Только давайте андалузского... И где наша труча?
- Разве вы не чувствуете запах дыма? - откликнулся дон Фелипе. - Через три минуты труча будет на столе...
- А что это вы сказали "наша труча"? - спросил Штирлиц. - Это моя труча, моя, а не наша.
- Почему не едите сыр?
- Потому что я его ненавижу. Я сижу на нем почти год, понимаете?
- А зачем же заказали?
- От жадности, - подумав, ответил Штирлиц. - Жадность и зависть - главные побудители действия.
- Да? А мне казалось, гнев и любовь.
- Любите Вагнера, - заметил Штирлиц.
- Очень, - согласился Кемп. - И он того заслуживает.
Он наполнил стакан Штирлица; ему не хватило; русский бы не удивился, отлей я половину, подумал Штирлиц, но если я это сделаю сейчас, здесь, меня станут считать подозрительным, потому что так тут не п р и н я т о; всякое отклонение от нормы дискомфортно и оттого вызывает отталкивание, ощущают ч у ж а к а, только в условиях традиционной демократии общество не страшится того, что чужак обосабливается; строй, созданный Гитлером, авторитарный по своей сути, не терпел ничего того, что фюрер считал неорганичным и внетрадиционным; человеческая с а м о с т ь каралась лагерем или расстрелом; сначала рейх и нация, а потом человек; какой же ужас выпал на долю несчастных немцев, бог ты мой...
- Как вы относитесь к Гитлеру? - спросил Штирлиц, п л а в а ю щ е подняв свой стакан.
- А вы? Видите, я стал говорить, как вы, - вопросом на вопрос.
- Хороший ученик, быстро взяли методу, очень, кстати, надежная штука, резерв времени на раздумье.
- Вы не ответили на мой вопрос.
Штирлиц выпил вино, поставил стакан, приблизился к Кемпу:
- А как мне лучше ответить? От моего ответа, видимо, зависит получение работы в вашей фирме. Что мне надо ответить? Я повторю, только скажите.
Подошел дон Фелипе с большим деревянным подносом, на котором лежали пять сказочных рыбин, чуть прижаренных; сине-красные крапинки по бокам были, однако, явственно видны, очень хорошая форель, высокогорная, прекрасно сделана, видно, что ешь.
- Красиво, а? - сказал дон Фелипе. - Сам любуюсь; готовлю и любуюсь.
- Сказочно, - согласился Штирлиц. - Даже как-то неудобно отправлять таких красавцев в желудок.
- Ничего, - улыбнулся Кемп, - отправляйте. Для того их и ловят. Если бы их не ловили, вид бы вымер. А попробуйте не отстреливать зайцев? Эпизоотия, мор, гибель. Пусть выживут сильнейшие, закон развития. Я пробовал форель в долине; совершенно безвкусное мясо, волглое, дряблое; потому что там рыба живет без борьбы, вырождается...
Штирлиц управился с первой тручей, выпил андалусского тинто, блаженно зажмурил глаза, откинулся на спинку грубо сколоченного деревянного кресла и заметил:
- Если спроецировать вашу концепцию на людскую общность, тогда мир ждет славянско-еврейская оккупация. Им больше всего доставалось, наша с вами родина прямо-таки охотилась на представителей этих племен - без лицензий, в любое время года, вне зависимости от пола и возраста.
Кемп разлил вино по стаканам, Штирлицу - полный, себе - половинку, усмехнулся:
- Ничего, постараемся самосохраниться. Силы для этого существуют.
- Не выдавайте желаемое за действительное.
- Я инженер, а не политик, мне это противопоказано.
- Инженеры не умеют противостоять оккупации, Кемп, это как раз удел политиков. Или военных. Какое ваше воинское звание?
- А ваше? Труча остынет, она особенно хороша горячей.
- Верно, - согласился Штирлиц. - Я совсем забыл. Вы меня втягиваете в спор, я же спорщик, забываю об угощении.
Он принялся за вторую рыбу; обсосал даже глаза; дон Фелипе, сидевший возле своего громадного камина, заметил, что кабальеро ест рыбу как человек, знающий толк в труче, браво, была бы шляпа - снял.
- Вы заметили, - сказал Штирлиц, - что испанцев в первую голову заботит, к а к сказано или сделано; ч т о - у них всегда на втором месте; трагедия народов, задавленных абсолютизмом, лишенных права на самовыражение в деле...
- Абсолютизм рейха не мешал нам построить за пять лет лучшие в Европе автострады и крупнейшую промышленность, - откликнулся Кемп. - Это не пропаганда, это признают даже враги.
- А еще они признают, что в рейхе была карточная система. И за каждое слово сомнения человека сажали в концентрационный лагерь...
- Ну, знаете, сейчас в этом легче всего обвинять фюрера. Всегда обвиняют тех, кто не может защититься. Вы же знаете, что происходит в Нюрнберге... Месть победителей. Мы сами писали друг на друга доносы, никто нас к этому не понуждал. Такая уж мы нация, ничего не поделаешь.
Принявшись за третью рыбу, Штирлиц пожал плечами:
- Да, странная нация... При паршивых социал-демократах доносов не писали, имели возможность говорить открыто, а пришел фюрер, и нация переменилась, - шестьдесят миллионов доносчиков...
- Вот теперь я понял, как вы относитесь к Гитлеру.
- И правильно сделали, - ответил Штирлиц. - Если бы он не задирал Лондон и Вашингтон, у нас были бы развязаны руки на Востоке. Никто еще за всю историю человечества не выигрывал войну на два фронта.
- Разве? - Кемп снова налил Штирлицу тинто. - А Россия? В восемнадцатом году у нее было не два фронта, а несколько больше.
- Это несравнимые категории. Русские провозгласили интернационал обездоленных, вне зависимости от национальной принадлежности, за ними стояли пролетарии всего мира. Наше движение было национальным, только немцы, никого, кроме немцев.
- Вот в этом и была определенная ошибка Гитлера.
- Да? - удивился Штирлиц. - Вы уже смогли выжать из себя страх? Прекрасно, завидую; я до сих пор боюсь позволять себе думать о каких-то вещах: инерция государственного рабства, ничего не попишешь... А зачем я вообще говорю вам об этом, Кемп? Вы напоили меня, и я развязал язык. Ах, черт с ним, налейте-ка еще, а? Смотрите, я могу запеть. Я пою, когда пьяный. Я, правда, редко бываю пьяным, тут ни разу не был, нет денег, а сейчас я отвожу душу, спасибо вам. А почему вы не заказали себе тручу?
- Я люблю мясо.
- Так вы же говорили, что здесь прекрасное мясо!
- Если бы я хотел есть, - ответил Кемп, скрывая раздражение, - поверьте, я бы заказал себе.
- Налейте мне еще, а?
- С удовольствием, - Кемп снова улыбнулся. - Сказочное вино, правда?
- Правда, - ответил Штирлиц, допив вино и принимаясь за четвертую рыбу. - А теперь переходите к делу. Вы слишком долго финтили, Кемп. Только не говорите о случайности встречи, не надо. Я слишком долго работал в разведке, чтобы поверить в это. Я бы очень рад поверить, я счастлив возможности получить работу в ИТТ, но не могу поверить вам, понимаете? Просто-напросто не могу и, пожалуйста, не браните меня за это. И потом, пьяный я становлюсь обидчивым, а потому агрессивным.



ИНФОРМАЦИЯ К РАЗМЫШЛЕНИЮ - ИТТ (1927-1940) __________________________________________________________________________

Судьбы людей зависят от крутых поворотов исторического развития в такой же мере, как нравственные категории, определяющие моральный облик человека, выдвинутого - силою закономерностей и случайностей - к лидерству в том или ином регионе мира; это же распространяется на деятелей науки, бизнеса, культуры, ибо политика невозможна вне и без этих ипостасей общественной и деловой жизни планеты.
Быть бы Сосенсу Бену блестящим филологом, не начнись первая мировая война. Действительно, сын датчанина и француженки, он с детства владел языками родителей; поскольку отец его был почетным консулом Франции на Виргинских островах, юноша легко выучил немецкий и английский, ибо острова были перевалочной базой судов - не только, понятно, рыболовецких. Отец отправил Сосенса на Корсику, мальчик должен знать д и а л е к т, на котором говорил великий император; лишь после этого он разрешил ему переехать в Париж; там молодой Бен присматривал себе тему для защиты звания магистра, но в это именно время Белый дом уплатил Дании тридцать миллионов долларов, Виргинские острова сделались собственностью Соединенных Штатов, а Сосенс - их гражданином. Именно это дало ему возможность отправиться в Пуэрто-Рико, начать там торговлю сахаром, присматриваясь к тому, что происходит на его новой родине; а происходил тогда б у м в средствах связи; гораздые на просчет выгоды северные американцы быстрее всех поняли, сколь важен телефон в системе д е л а, объединяющего страну не словом, но общенациональным у з л о м бизнеса.
Сразу же после войны Бен организовал маленькую компанию с претенциозным названием: "Интернэйшнл телефон энд телеграф" со штаб-квартирой в Пуэрто-Рико и на Кубе. Там, научившись в совершенстве испанскому, он о б к а т а л с я, и в двадцать третьем году, после путча испанского диктатора Примо де Риверы, пригласившего иностранные монополии принять участие в реконструкции страны ("наша революция, - говорил Примо де Ривера, - стала возможной лишь потому, что братья в Италии во главе с дуче фашизма Муссолини доказали свою жизнестойкость"), оказался в Мадриде.
Если ты не г о т о в к Испании, не рассчитывай на успех; страна, изгнавшая - в эпоху инквизиции - арабов и евреев, давших ей ученых, купцов и врачевателей, отброшенная в своем развитии из-за этого назад не на одно столетие, словно бы несла на себе печать проклятия: былое величие ушло в небытие; некогда великая держава обрушилась в состояние з а д в о р о ч н о с т и, сделалась пугалом Европы, ее больным ребенком; претензии, однако, оставались былыми, имперскими.
Бен смог - в отличие от десятков других своих конкурентов - так поставить себя в Мадриде, так пустить пыль в глаза испанцам, падким на имя и роскошь, что смог организовать филиал ИТТ, назвав его "Компания телефоника де Эспанья", президентом которой стал не кто-нибудь, а графа Оргас, имя которого сделалось хрестоматийным не из-за заслуг его рода, но потому лишь, что образ одного из них запечатлел Эль Греко, великий испанец - духом, пришлый грек - по крови.
Во время подписания контракта Бен заявил:
- Я намерен и впредь помогать любому режиму в мире, который готов сотрудничать со мною и в первооснове которого я вижу динамику и открытую национальную устремленность.
Контракт с диктаторским режимом был столь выгоден, что уже через четыре года Бен, получив кредит у Морганов, купил некогда могучую фирму "Интернэйшнл Вестерн электрик", уплатив прежним владельцам тридцать миллионов долларов; следующим шагом на пути к созданию империи был брак; он женился на Маргарет Данлап, которая была членом семьи угольных королей.
Вскоре после этого он организовал "Стандарт электрицитетс гезельшафт" в Германии, сблокировавшись с могучим АЭГ, затем купил компанию "Лоренц", входившую в империю "Филипса"; после этого п о д к р а л с я к шведскому "Эриксону".
И спустя десять лет после того, как начал п о д т о р г о в ы в а т ь углем в Пуэрто-Рико, Бен, ставший к тому времени полковником (обожал свое воинское звание, всячески подчеркивал это, особенно в разговорах с теми журналистами, которым верил; не мог понять, отчего они относятся к этому с юмором), сделался одним из самых сильных бизнесменов мира, занятых в индустрии связи.
Именно поэтому 4 августа 1933 года одной из первых внешнеполитических акций канцлера Германии Адольфа Гитлера была встреча в Берхтесгадене с полковником Сосенсом Беном и его специальным представителем в Берлине Генрихом Манном.
В результате этой встречи ИТТ получила такие права в рейхе, которые Гитлер не давал ни одной иностранной фирме.
После того как Бен обменялся прощальным рукопожатием с "великим фюрером германской нации", до автомобиля его проводил личный советник Гитлера по экономическим вопросам Вильгельм Кепплер.
- Я бы рекомендовал вам, полковник, - сказал он, - поддерживать контакт с вашим коллегой, бизнесменом и банкиром Куртом фон Шредером. Вы знаете, что наша национальная революция весьма критически настроена по отношению к финансовому капиталу; исключение составляют люди, понимающие нашу национальную устремленность; Шредер понимает ее, поэтому фюрер ему доверяет. Если у вас возникнут какие-то проблемы в будущем - держите связь со Шредером, я узнаю обо всем через пять минут. По телефону, - улыбнулся Кепплер. - Если тем более это будет ваш телефон, то конспиративность, столь угодная нам, политикам, и вам, бизнесменам, будет соблюдена абсолютно.
Он, естественно, не сказал Бену, что Курт фон Шредер возглавлял "кружок друзей Гиммлера" и финансировал создание гестапо; не сказал он ему и того, что Шредер был ветераном нацистской партии; впрочем, Бен прекраснейшим образом знал об этом через свои нью-йоркские контакты; братья Даллесы поддерживали устойчивую связь со Шредером, характеризуя его, как вполне надежного партнера, патриота антикоммунистической борьбы, сторонника сильной власти в Германии, измученной либерализмом социал-демократии, близкой к идеям Маркса.
На следующий день Бен и Шредер встретились. Стол был накрыт в самом дорогом ресторане Берлина; именно там и было заключено соглашение о том, что Курт фон Шредер, "старый борец национал-социализма", будет членом наблюдательного совета компании СЭГ, дочерней фирмы ИТТ.
Вечером того же дня Бен дал ужин в честь человека, названного ему Шредером (вопрос был заранее согласован с Герингом и Гиммлером, оба поддержали банкира). Звали этого человека Герхард Алойз Вестрик; хозяин крупнейшей адвокатской конторы рейха; "старый борец"; консультировал службу Гиммлера, выполнял его задания во время многочисленных поездок за рубеж.
Бен и Вестрик расстались не только друзьями, но и компаньонами; Вестрик сделался членом наблюдательного совета ИТТ, отныне он мог ездить в Штаты не как гость, но как член руководства империи связи, представитель интересов ИТТ в рейхе.
А уже после этого Бену была организована деловая встреча с Германом Герингом; был обсужден вопрос о том, как будет участвовать ИТТ в перевооружении германской армии; о результатах переговоров не знал никто, кроме Гитлера и Кепплера; Бен дал согласие на участие ИТТ в создании вермахта - чисто враждебный акт против Белого дома, куда пришел Рузвельт, против Парижа и Лондона, подписавших Версальский мирный договор, по которому Германия была лишена права иметь свою армию.
Естественно поэтому, когда началась репетиция второй мировой войны в Испании, Бен оказался в Мадриде; естественно и то, что Франко - после своей кровавой победы - заново заключил договор с Беном, по которому вся телефонная сеть страны, телеграф и радио переходили под контроль полковника; делил он эту власть лишь с двумя фалангистами, личными представителями каудильо: речь шла не о финансах, но лишь о престиже нового режима.
Вскоре после вторжения Гитлера в Польшу компании ИТТ в рейхе - в отличие ото всех иностранных, которые были ариезированы и перешли в собственность министерства экономики, - стали г е р м а н с к и м и. Прибыли ежеквартально перечислялись на счета Бена в Швейцарию, империя росла невиданными темпами, ибо Вестрик заботился о том, чтобы во всех оккупированных странах заводы, связанные с производством радиоаппаратуры и средств связи, отчуждались в собственность ИТТ.
И после того как вся Европа была повержена Гитлером, директор европейского ИТТ и член наблюдательного совета штаб-квартиры в Нью-Йорке доктор Вестрик прибыл в Нью-Йорк как личный гость полковника Бена.
Эмиссару Гиммлера были заказаны роскошные апартаменты в отеле "Пласа" - пятикомнатный президентский номер; двухкомнатные номера сыновьям и роскошный трехкомнатный номер личному секретарю, баронессе Ингрид фон Фагенхайм; все счета оплачивались Беном.
На первый ужин Бен пригласил Эдселя Форда, сына автомобильного короля Штатов:
- Дорогой Эдсель, я думаю, вам будет полезно подружиться с моим близким другом доктором Вестриком, - сказал Бен, знакомя гостей. - Никто, как он, не понимает всю выгоду укрепления американо-немецких отношений.
- Очень приятно, доктор Вестрик, - Форд резко тряхнул руку немца, - я с симпатией отношусь к эксперименту вашего канцлера.
- Очень приятно, мистер Форд, - ответил Вестрик. - Фюрер поручил мне выразить вам свое восхищение деятельностью вашего концерна.
- Спасибо. Тронут.
Вестрик кашлянул, закурил, поинтересовался:
- Я могу говорить за этим столом со всей откровенностью, господа?
- Бесспорно, - ответил Бен. - Только так, Герхард.
- Берлин уполномочил меня обсудить с вами возможность повлиять на большой бизнес Соединенных Штатов лишь в одном смысле: помощь Британии бессмысленна, Лондон обречен на поражение, если только Черчилль не примет условия, которые мы намерены ему продиктовать. Какой смысл помогать покойнику, политическому трупу? Я имею точные выкладки, с цифрами и прогнозами, - чего мы можем ждать от развития нашей торговли; это гарантирует вам великолепную прибыль.
- Что ж, - откликнулся Форд, - интересное предложение. Как вы считаете, Сосенс?
Тот пожал плечами:
- Придерживайся я противоположной точки зрения, вряд ли мне пришло на ум организовать этот ужин.
- Я думаю, - заметил Форд, - стоило бы собраться в более широком кругу и обсудить интересующие нас вопросы предметно.
Спустя три дня Бен - через президента нефтяного гиганта "Тексас компани" Рибера - организовал обед, на который был приглашен шеф зарубежных операций "Дженерал моторс" Джеймс Муни; миллионер Страсбургер, владевший крупнейшими издательствами страны, Форд и руководители концернов "Ундервуд" и "Кодак".
(Бен не зря включил в комбинацию Рибера: шеф его разведывательной службы Герберт Грюн сообщил ему после ужина с Фордом, что встречей весьма интересовалась контора Гувера; люди Грюна зафиксировали трех агентов ФБР в зале ресторана "Пласа"; блестящий конспиратор, Бен в ы с т а в и л Рибера, в каждой комбинации важна фигура прикрытия, это развязывает руки на будущее.)
Разговор был конструктивным; люди американского бизнеса заверили доктора Вестрика, что начнут кампанию за прекращение военных поставок Англии; дело это, однако, весьма тонкое и сложное; Рузвельт начал свое президентство с того, что признал Москву; видимо, он связан незримыми узами и с Лондоном, так что надеяться на скорый с д в и г не приходится; тем не менее позиции тех, кто видит будущее мира в альянсе Вашингтон - Берлин, достаточно сильны в этой стране; посмотрим, кто сильнее.
Удар по Бену и его друзьям нанес не Гувер; тот хранил информацию в своих бронированных сейфах, ожидая, кто возьмет верх в схватке интересов - ИТТ, "Форд", "Дженерал моторс", "Кодак", "Ундервуд", "Салливэн энд Кромвэлл" братьев Даллесов или же администрация Рузвельта и те англосориентированные корпорации, которые поддерживали демократов.
Удар нанесла британская разведка - неожиданный и точный; резидент лондонской секретной службы в Нью-Йорке Вильям Стефенсон смог опубликовать в июле сорокового года в "Нью-Йорк хералд трибюн" статью о том, что доктор Вестрик на самом деле является видным национал-социалистом; несмотря на то что он прибыл в Штаты по легенде "гостя" Рибера, на самом деле визит был спланирован во время поездки в рейх Бена; странно и то, что доктор Вестрик прибыл по дипломатическому паспорту Риббентропа; в Лондоне имеют все основания утверждать, что каждое слово, произнесенное нацистским бонзой, было заранее обговорено в ставке Гитлера и получило полнейшее одобрение фюрера.
Вестрику больше было нечего делать в Штатах; вернувшись в рейх, он тем не менее показал группенфюреру Курту фон Шредеру контракт, подписанный им с Беном накануне отъезда из Нью-Йорка: ему, Вестрику, поручалось руководство предприятиями ИТТ во всей Европе, за что Совет директоров фирмы обязался выплачивать ему сто тысяч золотых рейхсмарок ежегодно.
Перед отъездом Вестрик весьма тактично обговорил с Беном конспиративные формы связи (причем предложил поддерживать контакты не с ним, президентом предприятия, но с руководителем службы разведки и безопасности ИТТ Грюном, так удобнее и надежней). Вскоре Грюн положил на стол Бена расшифрованную телеграмму из Берлина: "Рейхсмаршал Геринг приглашает вас, уважаемый полковник Бен, быть его гостем для обсуждения проблем, представляющих взаимный интерес".
Геринг принял Бена в Каринхалле; встретил у входа, дружески обнял; одет был в скромную охотничью куртку, гольфы и тяжелые башмаки, казавшиеся несоразмерно его фигуре большими, оттого что были обуты на толстые шерстяные носки домашней, баварской вязки, белое с синим и розовым, очень колоритно; сначала показал американскому гостю коллекцию ружей, их было девяносто четыре; двенадцать "голанд-голанд" с золотой инкрустацией; двадцать два "перде", восемь "перле", два "Ивана Алешкина", семнадцать "Мацка", остальные - ружья из Зуля; потом пригласил в залы, где экспонировалась живопись; два Тициана, Рубенс, Тинторетто, Вермейер, Гойя, Веласкес, наброски Эль Греко; импрессионистов не держал: фюрер называет их живопись "бредом сумасшедших маляров", а кто, как не он, понимает искусство?!
Бен замер перед Эль Греко:
- Какая разительная сочность цветов, рейхсмаршал! Какое точное единение невозможностей - красного, синего и густо-зеленого! Как трагична бледность лица графа Оргаса в контрасте с этим буйством красок, как явственно видится печать близкой смерти!
- Пошли дальше, - улыбнулся Геринг, - там есть более интересный Эль Греко.
- Нет. Позвольте мне полюбоваться этим.
- Будете любоваться им дома, он - ваш, это мой подарок, полковник Бен, я рад, что в вашем доме будет память об этом визите дружбы в рейх.
- Рейхсмаршал, я не могу принять такой дорогой подарок, что вы...
- Можете. Даже обязаны. Да и вы можете сделать мне подарок, чтобы не чувствовать себя обязанным. И этим подарком может быть ваш полет в Лондон, встреча с Чемберленом и Черчиллем, обсуждение с ними наших мирных предложений... Если же они отвергнут мое предложение и рейх не получит столь ожидаемого нами подарка, мира, то и тогда есть выход: оформление в Швейцарии - с вашей помощью, естественно, - поставок на те стратегические товары, в которых нуждается рейх и которые запрещены Лондоном к продаже... Вашингтоном - не столь резко, конечно же, - тоже.
- Считайте, что вы получили подарок, связанный с оформлением стратегических сделок в Швейцарии, это не проблема. Что Же касается переговоров в Лондоне... Не убежден в успехе, но
- Спасибо, полковник Бен, - Геринг улыбнулся своей чарующей улыбкой, похлопал его по плечу и добавил: - Но чтобы мы были квиты, пожалуйста, отправляйтесь в Бухарест, к фюреру "железной гвардии" Иону Антонеску... Он встретится с вами, естественно, сугубо конспиративно... Обсудите с ним вопросы, связанные с будущим статусом ИТТ в Румынии...
- Возможны какие-то проблемы?
- Да. Там будут брать под контроль государства все иностранные фирмы. Мои люди помогут вам получить компенсацию, думаю, детали вы сумеете проговорить с Антонеску за столом дружбы, он - думающий человек, благородный и смелый.
(Единственным американцем, получившим от Антонеску компенсацию, был Бен; Румыния выплатила ему тринадцать миллионов долларов: нацисты умели благодарить за службу.)
После роскошного обеда, с русской икрой, фазанами и испанскими ангула', которых привозили военные самолеты из Сантьяго-де-Компостела прямо к столу рейхсмаршала, Геринг, провожая Бена к машине, сказал:
- И - последний подарок, полковник. У нас есть возможность помочь вам не только расширить ваше предприятие в Испании, ибо Франко наш друг, но и закрепиться в Аргентине. Раскручивайте там дело. Оттуда можно переброситься в Чили, Колумбию и на Кубу. В Боливию, думаю, тоже. Мы готовы быть рядом с вами в том регионе. И присмотритесь к майору Хуану Перону, но так, чтобы об этом знали только три человека: я, вы и ваш Грюн. Договорились?
_______________

' А н г у л а - угорь (исп.)



ШТИРЛИЦ - VI (Мадрид, октябрь сорок шестого) __________________________________________________________________________

- Почему вы решили, что я должен перейти к делу, дорогой Брунн? - удивился Кемп. - К какому? Подвез человека - это здесь принято; угостил соотечественника...
- Что не принято...
- Мой отец - ганзеец, мы особые немцы, у нас в Гамбурге это в порядке вещей.
- Да? Ну, как хотите. Я хотел облегчить вам задачу.
- Какую?! О чем вы?!
Штирлиц принялся за следующую рыбу, подвинул свой стакан Кемпу, посмотрев при этом на бутылку; вина оставалось на донышке; цвет его был действительно черно-красным, траурным.
- Хотите еще? - спросил Кемп.
- Хочу.
- У вас хорошая печень.
- Видимо, поскольку я вообще не знаю, что это такое.
- А я раньше ежегодно ездил в Карлсбад. Все-таки это самый великий курорт в мире. Нет, нет, во мне не говорит тупое национальное чванство - раз немецкий курорт, значит, самый хороший... Я фиксирую данность. В детстве я переболел желтухой, врачи пугали родителей, что останусь полуинвалидом, всю жизнь диета, ничего жареного, одни овощи, в лучшем случае вареная курица, а после Карлсбада я ем, что хочу, даже сало.
Штирлиц кивнул на последнюю рыбину:
- Хотите?
Кемп рассмеялся:
- Знаете, боюсь, что да! Вы так прекрасно едите, так вкусно это делаете, что я, пожалуй, не удержусь. А вы сыты?
- Черт его знает... Если угостите еще одной бутылкой, пожалуй, не отказался бы от мяса, вы говорили, здесь мясо тоже отменное, нет?
- Неужели сможете одолеть и мясо?
- Только с вином.
- Плохо не будет?
- Хуже, чем есть, не бывает.
- Хотите завтра утром прийти к нам на фирму?
- Обязательно приду. Спасибо.
- Не обольщайтесь по поводу заработка. Более чем на две тысячи поначалу не рассчитывайте.
- Сколько?! Две тысячи?! Так это же целое состояние! Я имею пятьсот песет и то пока еще не умер с голода. Две тысячи... Если вы поможете мне получить такую работу, буду вашим рабом до конца дней моих.
- Думаю, смогу. Вы сказали, что работали в разведке... У кого именно?
- А вы?
- Я же говорил вам, - поморщился Кемп. - Я понимаю, вы вправе быть подозрительным, но мы с вами в Испании, слава богу, здесь с пониманием относятся к тем, кто выполнял свой долг перед рейхом... Я должен представить вас шефам... Директор фирмы Эрл Джекобс, славный человек, совсем еще молодой, любит немцев за умение работать, ненавидит тех, кто был с Гитлером... Я должен придумать для вас какую-то историю... Только поэтому я вас и расспрашиваю... Помогите же мне...
- Во-первых, каждый, кто выполнял свои долг перед рейхом, был с Гитлером. Во-вторых, я не очень-то люблю врать. Да, я служил в разведке, да, я, доктор Брунн, выполнял свой долг, какую тут придумаешь историю?
- Очень простую. Я могу сказать Эрлу, что вы поддерживали Штауфенберга и всех тех, кто хотел уничтожить Гитлера летом сорок четвертого. Да, скажу я ему, доктор Брунн действительно был сотрудником военной разведки, но он никогда не состоял в нацистской партии...
- Он вам поверит?
- А ему ничего не остается делать. Ему нужны люди, хорошо образованные люди, а таких в Испании нет, понимаете? Испанцы не любят учиться, они предпочитают фантазировать и болтать...
- Они не учатся потому, что курс в университете стоит десять тысяч песет.
- Если человек хочет учиться, он находит любые возможности, - ожесточившись, ответил Кемп. - Есть народы, которые прилежны знанию и работе, а есть лентяи; испанцы - лентяи.
- А французы?
- Не надо проверять меня, - Кемп снова засмеялся, лицо его сделалось мягким, расслабленным, и Штирлиц почувствовал, сколько усилий потребовалось этому человеку, чтобы так резко сломать себя; наверняка у него на языке вертелся ответ, подумал Штирлиц, и мне знаком этот ответ, смысл которого сводится к тому, что французы тоже недочеловеки: бабники и пьяницы; конечно, они не такие животные, как славяне или евреи с цыганами, но все равно они неполноценные, стоит посмотреть на ту грязь, которая царит на их рынках, на обшарпанные стены их домов, на их баб, бесстыдно-размалеванных, в коротких юбочках, все, как одна, потаскухи...
- Я не очень-то умею врать, Кемп, вот в чем вся штука. Любой человек, если он не полный придурок, сразу поймет, что я вру. Ну-ка, проговорите мне то, что вы намерены сказать этому самому американскому воротиле...
- Ну что ж, попробую... Только не перебивайте, я ведь импровизирую... Дорогой мистер Джекобс, я встретил моего давнего знакомца, доктора Брунна, великолепный лингвист, английский и испанский, кое-что понимает и по-немецки, - улыбнулся Кемп. - Дипломированный филолог, честный немец, бежал на Запад от русских полчищ... Во время войны выполнял свой долг на передовых участках битвы... Сейчас живет здесь, пока что не принял ни одно из тех предложений, с которыми к нему обращались испанские и британские фирмы...
- Давайте разделим проблему, - усмехнулся Штирлиц. - Первое: ваша импровизация... Я не знаю американцев, но я довольно тщательно изучал Секста Эмпирика. Он говорил мудрые вещи, вроде такой, что при отсутствии ясного критерия становится неочевидным и истинное, а расхождение во мнениях об истине приводит к воздержанию от суждения. Если бы вы рассказали мне, Джекобсу, историю доктора Брунна, я бы воздержался от суждения, то есть я бы не стал брать его, Брунна, на работу. Да, да, именно так, Кемп... Слушайте, а вы ведь мне обещали еще одну бутылку... Мысли бегают... Но это ничего, мы их возьмем в кулак... Умеете брать свои мысли в кулак? - спросил Штирлиц и навалился грудью на стол. - Умеете. По глазам вижу. Я, конечно, пьян, но все равно могу анализировать ваши слова... Так на чем я остановился?
- На том, что я обещал вам еще одну бутылку.
- Это будет очень любезно с вашей стороны. Только я бы предпочел каталонское... Если, конечно, можно.
- Можно, все можно, Брунн. Дон Фелипе! Вина моему другу!
- Я не ваш друг, - Штирлиц резко отодвинулся и, раскачиваясь, уставился на Кемпа. - Все мои друзья погибли. Я один. У меня нет друзей, ясно? Не считайте, что я ничего не соображаю. Я помню, с чего начал. С моей истории, которую вы импровизировали. Все это чепуха... Да, именно так, чепуха. Я бы не поверил ни одному вашему слову на месте вашего Джонсона...
- Джекобса.
- Ну и ладно... Джекобса... Не считайте его идиотом, только потому что он представитель самой молодой нации мира. Молодость - это достоинство, а старость - горе. Мы представители старой нации, потому-то и прокакали войну. Мы привыкли к дисциплине сверху донизу... Как оловянные солдатики... А они, американцы, эмпирики. Теперь о втором... Что, мол, я не принял предложения от каких-то там фирм... Глупо... У него что, нет телефона, у этого Дэвиса?
- Джекобса...
- Тем более... Что он, не может позвонить на те фирмы, которые вы будете обязаны ему назвать? И спросить, кто, когда и где предлагал мне работу? Сейчас я должен вас покинуть. - Штирлиц качаясь, поднялся и пошел в туалет; там он пустил воду, сунул голову под холодную струю, растер лицо хрустящим, туго накрахмаленным полотенцем; мы здесь первые посетители, подумал он, к полотенцам еще никто не притрагивался; Кемп не может не клюнуть; по-моему, я подставляюсь ему достаточно точно, и шел я сюда прямо, не раскачиваясь, только чуть поплыл, когда поднялся; я играл спиною п о п ы т к у собраться, я это умею. Не хвастай, сказал он себе, все не просто, ты до сих пор не понимаешь, что происходит, и не можешь даже представить, что тебя ждет, а тебя ждет что-то, причем ждет сегодня же, это точно... А почему ты не допускаешь вероятия его версии? - спросил себя Штирлиц. Ты напрочь отвергаешь возможность того, что он действительно пригласил тебя сюда сам по себе? Немец - немца? Да, я отвергаю это вероятие; если бы он пригласил меня сюда как соплеменника, он бы рассказывал о себе; иначе - открыто и заинтересованно - спрашивал бы про мою историю, он бы по-другому вел себя, в нем сейчас ощущается напряженная скованность. Он к чему-то готовится. Это несомненно. Я предложил ему размен фигур, он отказался. Почему?
Штирлиц услыхал шум подъезжающей машины, резкий скрип тормозов, х л о п к и дверей, похожие на далекие выстрелы из мелкокалиберной винтовки.
Вот оно, сказал он себе; это наверняка приехал тот голубой "форд", который должен был появиться "через четыре минуты". Ничего себе четыре минуты! Хороша американская точность. Но почему тот, который назвал себя Джонсоном, так интересовался каким-то Барбье? Тоже не по правилам. Черт его знает. Может быть, разработали комбинацию, которой хотят запутать меня. Смысл? Я не знаю, ответил он себе, я не могу понять их логики... Когда они говорили с Карлом Вольфом или Шелленбергом, они преследовали стратегические интересы, но они всегда подчеркнуто брезговали контактами с нацистами такого уровня, каким считают меня. Зачем им падаль? Что им могут дать штандартенфюреры? За каждым из них тянется шлейф преступлений, который обязывает американцев отправлять их в Нюрнберг, на скамью подсудимых. Отсюда нельзя вывезти человека в Нюрнберг, франкисты не допустят, братья фюрера, союзники рейха.
Он посмотрел на свое отражение в зеркале; господи, как постарел, сколько седины и морщин, мумия, а не человек; высох, кожа да кости, костюм мятый, болтается, как на вешалке, стыд.
Штирлиц вернулся в темный сарай; за столиком возле двери устраивались два человека; на Штирлица они даже не взглянули; увлечены разговором.
- А вина все нет? - громко спросил Штирлиц; Кемп приложил палец к губам, сделал это профессионально, едва заметным, скользящим жестом.
Штирлиц сыграл испуг, приблизился к Кемпу, перешел на шепот:
- В чем дело?
- Вы не знаете того, кто сел к вам спиной? - он кивнул на столик у двери.
- Откуда же мне его знать, если я только начал ходить по городу?
- Давайте-ка расплатимся и поедем ко мне. У меня есть и вино и мясо...
- А кто тот человек, которого вы испугались?
- Я не испугался его. Отчего я должен его пугаться? Просто я очень не люблю красных. Этот человек был здесь с республиканцами, Хорст Нипс, отсидел свое в лагере у Франко, а сейчас работает с французами, представляет банк "Крэди лионез". Пошли отсюда, пошли, Брунн.
Вот на кого они меня вывели, понял Штирлиц, на республиканца. Не надо было ему называть банк, зачем уж так разжевывать?! Надо было назвать имя и потом смотреть за тем, как я стану искать к нему подходы. Да, видимо, меня привезли сюда именно для того, чтобы назвать фамилию Хорста Нипса. Но почему он приехал сюда, словно по заказу? А что, если Нипс оказался здесь случайно? Что, если действительно был с республиканцами, а потом сидел в лагере Франко? Будь все трижды неладно; не мир, а огромная мышеловка, где нельзя верить никому и ни в чем. Ведь если Нипс республиканец и работает с французами, это самый надежный канал связи с домом. Что ему, трудно переслать мое письмо в наше посольство в Париже? Нет, а ведь я вроде бы малость опьянел. Или растерялся.


...Машина Нипса, старый "рено" с французским номером, стояла возле автомобиля Кемпа; сейчас я должен сыграть сон, понял Штирлиц; будет время подумать, мне сейчас есть о чем думать, потому что я обязан вынудить Кемпа на п о с т у п о к. Я прав, весь этот обед у дона Фелипе срежиссирован от начала до конца, они перебрали с "республиканцем", п о д с т а в у надо уметь готовить, закон биржи не для разведки, стремительность необходима лишь в экстремальных ситуациях.
Кемп достал из ящичка, вмонтированного в щиток машины, жевательную резинку:
- Отбивает запах, гвардиа сивиль, если они нас задержат, унюхает мяту, а не вино. Я ведь тоже несколько опьянел...
- Вы решили, что я пьян, если говорите о себе "тоже"? Я не пьян, Кемп. Я мучительно трезв. Я просто-напросто не умею пьянеть, такой уж у меня организм. Куда едем?
- Я же сказал - ко мне. Если, конечно, хотите.
- Хочу. Вы женаты?
- Вообще-то женат... Семья живет в Лиссабоне... Я тут один. Нет, не один, конечно, за мной смотрит прекрасная старуха...
- А девки есть?
- Хотите девку?
- Конечно.
- Испанок нет, вы же знаете их кодекс, сплошные Дульсинеи. Но какую-нибудь француженку можно найти. Есть парочка англичанок в нашей фирме, очень падки на любовь, на Острове все мужики грешат гомосексуализмом, у них климат дурной, солнца нет, а девки страдают, готовы прыгнуть на первого встречного мужчину.
- Пусть прыгают, - согласился Штирлиц. - Чтобы не упасть, когда начнут прыгать, я сейчас посижу с закрытыми глазами и расслаблюсь.
- Отдохните, конечно, отдохните. У вас добрых тридцать минут.
- Вы так медленно ездите? - удивился Штирлиц, оседая в кресле. - Ладно, езжайте, как хотите... Но вы не уснете за рулем?
- Постараюсь.
- Некоторых надо развлекать разговорами... Вас надо?
- Расслабьтесь и отдохните. Меня не надо развлекать разговорами.
- Хорошо. Вы меня успокоили, - откликнулся Штирлиц.
А почему бы мне действительно не соснуть полчасика, подумал он. Так, как сегодня, я не пил и не ел добрых полтора года. Меня сытно кормил лишь Герберт; наверное, это был их первый подход ко мне, он был ловчей и Джонсона, и этого самого Кемпа, настоящий ас, вопросы ставил "по касательной", срисовывал меня аккуратно, не темнил, - "я из братства, дорогой Брунн, сейчас надо лежать на грунте, как подводная лодка, когда море утюжат дредноуты с глубинными минами на борту. Увеличить пособие мы пока не можем, однако полагаю, скоро ситуация изменится. Согласны со мною? Ощущаете новые веяния в мире? Нет? А я ощущаю. Я никогда не выдавал желаемого за действительное, наоборот, меня обычно упрекали в излишнем пессимизме. Кто? Товарищи по партии и СС. Я кончил войну в вашем звании. Кстати, Бользен ваша настоящая фамилия?" Штирлиц тогда ответил, что разговаривать о п р о ф е с с и и он может только с тем, кого знает по РСХА. "Моим шефом, как, впрочем, и вашим, был Кальтенбруннер, но он в тюрьме Нюрнберга. Однако я убежден, что мы достаточно хорошо подготовились к условиям борьбы в подполье, так что я жду того, кто предъявит свои полномочия на руководство моей деятельностью в будущем. Тому человеку я и перейду в безраздельное подчинение". - "Позиция, - согласился Герберт. - Спорить с этим невозможно. Кого вы готовы считать своим руководителем? Если не Эрнст Кальтенбруннер, то кто?" - "Шелленберг, - ответил Штирлиц, зная, что тот сидит в тюрьме англичан, сидеть будет долго, пока те не получат от него всю информацию, есть резерв времени. - Вальтер Шелленберг". - "Очень хорошо, я доложу о вашем условии. Со своей стороны я поддержу вашу позицию, можете мне верить. Какие-то просьбы или пожелания имеете?" - "Нет, благодарю". - "Может быть, хотите установить связь с кем-либо из родных, близких, друзей?" - "Где Мюллер?" - "Он погиб". - "Когда?" - "Первого мая, похоронен в Берлине".
Ты неблагодарный человек, сказал себе Штирлиц. Высшая форма неблагодарности - это беспамятство, даже невольное; как же ты мог помнить постный обед этого самого Герберта и забыть Педро де ля Круса, матадора из Малаги?! Ведь он накормил тебя сказочными кочинильяс, не такими, конечно, как в Бургосе у Клаудии, лучше, чем она, их никто не готовит, хотя нет, готовят, в Памплоне, во время Сан-Фермина, фиесты, но он пригласил тебя после корриды и сказочно накормил; не тебя одного, конечно, матадоры обычно приглашают человек двенадцать, это у них принято, - после того особенно, когда закончил бой с трофэо, получив с убитого им быка два уха, - одна из высших наград Испании.
Штирлиц долго разрабатывал эту комбинацию - бессильную, продиктованную отчаяньем человека, поменявшего коричневый ад на голубой; чем лучше синие фалангисты Франко коричневых штурмовиков Гитлера?! Такой же произвол, цензура, тотальная слежка каждого за каждым, такая же закрытость границ, такая же ненависть к красным.
Ему нужна была связь, он привык верить в то, что д о м а постоянно думают о нем, готовы прийти на выручку в любой ситуации, тем более критической; наладь он связь - Штирлиц был убежден в этом, - дай он знать Центру, где находится, и его вытащат отсюда, его выведут домой. Связь, что может быть важнее связи для человека, р а б о т а ю щ е г о разведку?!
Побудителем действия было громадное объявление у входа на Пласа де торос: "Последние выступления великого матадора Педро де ля Круса перед его отъездом в Мексику; быки Миуры; квадрилья выдающегося мастера Франсиско Руиса".
В Мексике нет почтовой цензуры, подумал Штирлиц, если я смогу поверить де ля Крусу, он возьмет с собою в Мексику мое письмо пастору Шлагу, и бросит его в ящик в том отеле, где остановится; я попрошу Шлага поехать в советскую зону Берлина, позвонить в военную комендатуру и сказать дежурному, что Юстас находится в Мадриде, проживает по калье Пиамонте, неподалеку от старого храма, в пансионате дона Рамона Родригеса, дом три, второй этаж.
Штирлиц даже не допускал мысли, что дежурный может не знать немецкого, а если и знает, то такого рода звонок покажется ему подозрительным, а если он его и запишет в книгу, то никто там не поймет, что речь идет о нем, Максиме Максимовиче Исаеве; какой Юстас? Почему в Испании? И зачем об этом знать комендатуре Берлина? Сознавая свою общность с Родиной, человек полагает правомочным и прямо-таки необходимым постоянную обратную связь; особенно часто такого рода абберация представлений случается с теми, кто долго живет вдали от дома, черпая силу жить и выполнять обязанности именно в этом обостренном ощущении своей общности со своими, в постоянном внимании к нему - каждодневном и ежеминутном.
Что-то мешало Штирлицу в этом плане, он понимал всю его призрачность, однако ощущение покинутости было таким, что он упрямо отводил от себя вопросы, а их было множество; сначала надо подойти к матадору де ля Крусу, говорил он себе, а уж потом, если он окажется таким человеком, которому можно верить, я продумаю детали и сделаю эту р а б о т у так, как единственно и возможно ее сделать.
Он отправился в редакцию "Пуэбло", газету франкистских "профсоюзов", и рассказал свою историю: доктор филологии, покинул родину; кроме Испании, не может жить ни в одной другой стране; участвовал в битве генералиссимуса против республиканцев, имеет награду; хотел бы попробовать себя в роли спортивного репортера; естественно, речь не идет о штатной работе в отделе, только гонорар; живу на пенсию, в деньгах не нуждаюсь, более всего преклоняюсь перед корридой; какое достоинство, побеждает сильнейший, логичность эмоции; это нигде невозможно, кроме как на Пласа де торос; удостоверение на бланке вашей влиятельной газеты откроет путь к постижению т а й н ы схватки человека с быком, зритель одно, а репортер, имеющий право быть рядом с квадрильей, - совершенно другое дело; у вас такого, кажется, еще не было - иностранец пишет о бое быков; да, конечно, Хемингуэй, но ведь он красный, да к тому же его не пускают в Испанию, и писал он романы, а не репортажи.
...С удостоверением "Пуэбло" Штирлиц отправился на "Пласа де торос Виста Аллегре", не очень большую, но вполне престижную, прошел сквозь три заградительных кордона полиции, спустился на арену, туда, где за деревянной загородкой квадрилья и матадор организовывали бой, представился Педро де ля Крусу; тот попросил пикадора Анхела прочитать бумажку, сам-то из деревни, неграмотен; попросил писать правду; "я не боюсь критики, но терпеть не могу отсутствия профессионализма; я получаю деньги за работу, а она кровавая, так что, если чего не поймете, спросите моих коллег, они знают толк в деле и помогут вам разобраться в тонкостях".
Штирлиц несколько раз бывал на корриде в тридцать седьмом, когда работал в Бургосе при штабе Франко; обычно он покупал билеты на трибуну "Сомбра"', где собирались те, кто мог платить; чаще всего он садился рядом с шефом политической разведки генералом Гонсалесом - сам по себе личность незаурядная и корриду любил совершенно истово; хотя истинного ощущения боя Штирлиц все-таки не научился чувствовать, ему, однако, стала понятна г е о м е т р и я схватки; высший смысл корриды в том, чтобы довести риск до абсолюта. Чем ближе от бедра матадора проходит рог быка, острый, как шило, чем небрежнее он взмахивает своей бордовой мулетой перед разъяренной мордой окровавленного животного, тем выше класс борьбы; испанцы чтут безрассудство риска, небрежение к смертельной опасности, а это нельзя сыграть, фальшь скрываема в слове, но она сразу же заметна в движении крохотной фигурки матадора на громадной арене, один на один с пятисоткилограммовым быком, приготовившимся к последнему удару: или ты пронзишь ему сердце, или он поднимет тебя на рога, третьего исхода не существует.
_______________

' С о м б р а - тень (исп.).


Поначалу бой складывался не лучшим образом, хотя бык был прекрасен; торс его чем-то напоминал Штирлицу торпеду, такая же тупая одержимая устремленность; когда он занимался делом атомщика Рунге, ему пришлось обращаться за экспертизой не только в ведомство Геринга (тот какое-то время поддерживал атомный проект), но и к людям Вернера фон Брауна, отца ФАУ. Штирлиц тогда с ужасом смотрел на эти ракеты; такие же, как этот бык, могучие в "торсе" и такие же узкозадые, они зримо таили в себе направленную, бессмысленную угрозу.
Педро де ля Крус применил неверную тактику боя; с самого начала он повел себя слишком уж бесстрашно; публика не любит этого в начале, не надо тешить ежеминутным вероятием летального исхода; конечно, если люди заметят, что он боится быка, матадора освищут и, как бы прекрасно он ни провел корриду, первое впечатление будет решающим, а ведь еще древние драматурги знали, как и г р а т ь героя, не зря вводили в ткань представления хоры, которые рассказывали, как силен и опасен враг; герою оставалось только победить или погибнуть, категория интереса соблюдена абсолютно; так же, подумал тогда Штирлиц, и Педро надо было и г р а т ь своего быка; надо было загодя срежиссировать с пикадором его падение с лошади, когда бык бросится на всадника; надо было договориться с бандерильерос', чтобы они разбежались по арене, а еще лучше скрылись за деревянный барьер, когда бык начнет метаться за людьми, и лишь после этого, оставшись с животным "мано-о-мано"'', следовало п о к а з а т ь бесстрашие, оно было бы подготовлено; контраст есть прием искусства, а что, как не искусство, настоящий бой против пятисоткилограммового быка с пастбищ Миуры?!
_______________

' Б а н д е р и л ь е р о с - участники боя (исп.).
'' М а н о - о - м а н о - лицом к лицу: дословно рука к руке (исп.).


Настроение людей, пришедших на зрелище, переломить трудно; Штирлицу показалось даже, что Педро проиграл бой; освищут; однако воистину не было бы счастья, да несчастье помогло: бык поднял на рога молоденького бандерильеро, настигнув его возле самой загородки, куда спешил парень, чтобы укрыться от рассвирепевшего животного.
Он мог погибнуть, если бы Педро не бросился к быку с мулетой в руке, отманивая его на себя; отманил; начал и г р у; бык проносился мимо него в сантиметре, не больше; на трибунах стали кричать "оле!"'. А это значит, что р а б о т у Педро оценили; мертвая тишина трибун, разрываемая жарким выдохом "оле!", свидетельствует о том, что матадор ведет бой достойно, как истинный кабальеро, бесшабашное мужество и абсолютная грация движений, никакой суеты; достоинство, прежде всего достоинство.
_______________

' О л е ! - давай! (исп.).


На почетных местах для наиболее уважаемых гостей Штирлиц заметил генерала Гонсалеса; тот сидел в белом чесучовом костюме, в белой шляпе, со стеком в холеных руках; после увольнения в отставку никогда не носил форму, хотя имел на это право.
"Вот кто мне нужен, - подумал тогда Штирлиц. - Только я не интересен ему - в моем нынешнем положении. Если бы я был силен, он бы пошел на любой блок со мной; тот, кто уволен от дел, алчет связей с сильными, особенно иностранцами... А я - нищ и слаб, пустое место, ему нет никакого резона восстанавливать знакомство, которое было таким тесным в тридцать седьмом..."
После окончания боя, когда Педро обошел арену, подняв над головой трофэо - ухо быка, врученное ему президентом корриды, - он пригласил Штирлица в свой громадный "паккард", вмещавший восемь человек, всю его квадрилью, включая "шпажного парня" Антонио, и они покатили в маленький бар "Алемания" на тихой улице Санта Анна, здесь традиционно собирались после боев все матадоры; угощение было по-испански щедрым и безалаберным, тарелки ставили и тут же забирали; Штирлиц не успевал доесть, как у него выхватывали мясо и ставили тарелку с новыми яствами; ну и темперамент!
Чем дальше, тем больше матадор нравился Штирлицу; он любил в людях надежность и уважительность к тем, кто от него зависел; Педро смотрел на своих бандерильерос и пикадора влюбленными сияющими глазами; "без вас я ничто, кабальерос, спасибо вам, вы были истинными бойцами, я восхищался вами". Люди за соседними столами щелкали языками: "как сказано! как прекрасно сказано!" Никто так не ценит слово в застолье, как испанцы и грузины. "Сначала было слово" - как же иначе?
Такой парень не подведет, подумал тогда Штирлиц, ему можно доверить письмо, он не станет вскрывать его и не отдаст тому, кто попросит об этом; испанцы ценят доверие; чем больше и открытое доверяешь ему, тем более он верен дружеству, - ведь доверие возможно только между друзьями; я спрошу его, где он остановился в Мадриде, и приду к нему завтра; я запутаю тех, кто может следить за мной, хотя вряд ли, вроде бы я чист, кому я здесь нужен?
Штирлиц присматривался к матадору; он умел смотреть так, что человек не замечал этого; не зря он занимался живописью; взгляд, как удар бандерильей, стремителен, рассеян, и вот уже срисована манера человека слушать (а ведь это так важно, как люди слушают других, за этим сразу встает характер); взгляд - и в памяти навсегда останется манера говорить; взгляд - и ты навсегда запомнишь, как человек ест и пьет, в этом тоже его характер; нет, он положительно нравился Штирлицу, этот матадор.
Педро пил очень мало, ел еще меньше, на вопросы отвечал сдержанно, но очень красиво; в конце обеда подвинулся к Штирлицу:
- Я уважаю вас, немцев. Мой брат сражался вместе с вами в "Голубой дивизии" против красных. Его там убили.


Нет, сказал себе Штирлиц, я не зря ощущал все это время з а п е л е н а т о с т ь; я чувствую опасность кожей; это чувствование стало моим "альтер эго", ничего не попишешь; не оно, конечно же, превалирует во мне, все-таки, во-первых, я логик, и поэтому мне довольно трудно жить, ибо каждый порыв автоматически, как само собой разумеющееся, перепроверяется холодным расчетом, анализом фактов и явлений, иначе нельзя, если бы я жил не так, меня бы давным-давно ждал провал. Стоики утверждали, что из трех элементов - обозначаемое (мысль), обозначающее (слово) и предмет, находящийся вне всего, - главным является обозначающее. Эпикурейцы упростили эту позицию, исключив понятие "обозначающее", вознесли того, кто видит и судит о предмете, выражая ложь или правду словом; эпикурейцы облегчали себе жизнь, они отказывались принимать идею, мысль как явление, существующее вне нас; "я - хозяин мира, я создаю его в своем воображении так, как мне угодно, истина или ложь определяется лишь моим словом"; бедные эпикурейцы, моя работа им бы не подошла, сгорели бы за месяц, а то и быстрее. Впрочем, и стоики долго бы не продержались, примат слова никого до добра не доводил; не слово определяет факты бытия, но именно оно, бытие, формулирует словом правду и ложь; как только слово становится самодовлеющим, как только сознание делается тираном бытия, так начинается шабаш лжи. Я всегда шел за правдой факта, наверное, поэтому и слова находил правильные; я не пытался подогнать жизнь под себя, это невозможно, хотя так заманчиво; жизнь обстругивает нас и заставляет - рано или поздно - следовать в ее русле, как же иначе?! Ладно, будет тебе хвалить себя, подумал Штирлиц, жив еще - и слава богу, думай, что тебя ждет, и похрапывай, чтобы Кемп верил в твою игру: голодное опьянение, развезло, рано или поздно язык развяжется, обмякнешь. Вот и готовься к тому, чтобы размякнуть достоверно. А для этого заставь себя отключиться, ты же умел спать и по пять минут, зато какой свежей делалась голова, какой чистой и собранной, давай отключайся, у тебя еще есть минут десять.


...Кемп положил ему руку на плечо через пятнадцать минут, когда притормозил около старинного красивого дома:
- Мы приехали, Брунн. Как поспали?
- Я не спал ни минуты, - ответил Штирлиц. - Я думал. И у меня чертовски трещит голова. Самое хреновое дело, если не допил. У вас есть что выпить?
- Я же говорил: все, что душе угодно. Дома и я с вами отведу душу, вы-то пили, а я лишь поддерживал компанию, знаете как обидно...
- Знаю. Я тоже поддерживал компанию, когда мне приходилось выполнять свою работу.
- Опять вы за свое... - вздохнул Кемп, пропуская Штирлица в маленький лифт, всего на двух человек, хотя сделана кабина была из красного дерева, зеркало венецианское, а ручки на дверцах латунные, ручной работы, - оскаленные пасти тигров, очень страшно.
Квартира Кемпа поразила Штирлица: в старый испанский дом, с его таинственными темными закоулками, длинными коридорами и громадными окнами, закрытыми деревянными ставнями, была словно бы в с т а в л е н а немецкая квартира - много светлого дерева, (скорее всего, липа), бело-голубая керамика, баварские ходики-кукушка, хирургически чистая кухня-столовая, большой холл с камином; на стенах пейзажи Альп и Гамбурга, его маленьких улочек возле озера.
- Хотите виски? - спросил Кемп. - Или будете продолжать вино? Я жахну виски.
- Сколько у вас вина?
- Хватит. Дюжина. Осилите?
- Нет, мочевой пузырь лопнет, некрасиво. А пару бутылок высосу.
- Есть хамон'. Настоящий, из Астурии, очень сухой. Любите?
_______________

' Х а м о н - вяленое мясо (исп.).


- Обожаю. А сыр есть?
- И сыр есть. Располагайтесь. Включить музыку? Я привез много наших пластинок. "Лили Марлен" поставить?
- Какое у вас воинское звание?
- Капитан. Я кончил службу капитаном. Останься в армии, был бы полковником.
- В каком году кончили служить?
- Давно.
- Просто так и сказали: "больше не хочу служить рейху и фюреру"?
- Нет, - ответил Кемп, расставляя на столе большие тяжелые бокалы, тарелки, на которых были изображены охотничьи сцены, бутылки, блюдо с хамоном и сыром. - Вы же прекрасно знаете, что так я сказать не мог. Меня перевели в министерство почт и телеграфа... Мы занимались атомным проектом. Штурмбанфюрер Риктер возглавлял административную группу, я курировал координационную службу, громадный объем информации, нужно было следить за всем тем, что выходило в печать на английском языке, на французском... Да и потом постоянные драки между теоретиками... Они вроде писателей или актеров... Грызутся день и ночь, толкаются, словно дети, только в отличие от малышей дерутся не кулаками, а остро отточенными шипами. Попробуйте вино. Каково?
Штирлиц сделал глоток:
- Это получше того, чем нас поил дон Фелипе.
- Да? Очень рад. Мне присылают вино из Севильи, там у нас бюро, мы купили хорошие виноградники. Эрл знает толк в коммерции... Еще?
- С удовольствием.
- А я добавлю себе виски... Хорошее виски, крестьянский напиток... Зря отказываетесь.
- Я не откажусь, когда вы устроите меня к себе. Напьюсь до одури. Обещаю.
- До одури - не позволю. На чужбине соплеменники должны оберегать друг друга. Неровен час...
- Когда вы уехали сюда?
- В сорок четвертом... Фюрер закрыл атомный проект как нерентабельный. А потом гестапо арестовало ведущего теоретика Рунге, они выяснили, что у него то ли мать, то ли бабка были еврейками, вы же знаете, не чистых к секретной работе не допускали... Ну, меня и отправили сюда, на Пиренеи...
- Кто? Армия?
Кемп впервые за весь разговор тяжело, без улыбки посмотрел в глаза Штирлица и ответил:
- Да.
- Разведка? Абвер?
- Нет. Вы же прекрасно знаете, что Гиммлер разогнал абвер после покушения на Гитлера, но ведь министерство почт и телеграфа имело свои позиции в армии...
- С какого года вы в ИТТ?
- С сорок пятого.
- Гражданин рейха работает в американской фирме?
- Почему? Это испанская фирма... И потом мне устроили фиктивный брак с испанкой, я получил здешнее гражданство, все легально. Как, кстати, у вас с паспортом?
- У меня хороший паспорт.
- Можно посмотреть?
- А зачем? Я же сказал - вполне хороший паспорт.
- Вы испанский гражданин?
- Нет, у меня вид на жительство.
- Что ж, на первое время - терпимо. Выпьем за успех нашей задумки, доктор Брунн. Выпьем за то, чтобы вы стали человеком ИТТ...
- Я за успех не пью... Суеверный. А за знакомство выпью. Спасибо, что вы подобрали меня на дороге.
- Не стоит благодарности. Как вы, кстати, там очутились?
- Ума не приложу.
Кемп плеснул виски в свой тяжелый стакан и, выпив, заметил:
- Сколько же лет вам надо было проработать в разведке, чтобы стать таким подозрительным?
- Жизнь, - ответил Штирлиц. - Где, кстати, сейчас этот парень из гестапо...
- Какой именно?
- Рунге? Нет, Риктер...
- Не знаю. Да и не очень интересуюсь этим.
- Не думаете о том, что эти люди могут нам понадобиться в будущем?
- "Нам"? Кого вы имеете в виду?
- Немцам.
Кемп поднялся, походил по холлу, потом остановился около окна, прижался лбом к стеклу и негромко ответил:
- Чтобы ответить на этот вопрос, доктор, я должен получить от вас исчерпывающие данные о том, кто вы, как сюда попали, с кем поддерживаете контакт и отчего оказались на той дороге, где автобусы ходят всего лишь два раза в день... Впрочем, если вы откажетесь это сделать, на работу я вас так или иначе устрою. Как любой немец, я сентиментален, ничего не попишешь.
...Расстались в три утра; Кемп вызвал такси, спустился на улицу, уплатил шоферу деньги, повторил, что ждет Штирлица завтра, в двенадцать, в своем кабинете на Аточе, вернулся в квартиру, выключил аппаратуру звукозаписи, достал из скрытой в стене фотокамеры кассету, тщательно завернул ее в светонепроницаемую бумагу, затем снял отпечатки пальцев Штирлица со стакана и бумажной скатерти, обработанной специальным составом, все это запер в сейф. Завтра м а т е р и а л ы уйдут в Мюнхен, в "организацию" генерала Гелена.
(О том, что "доктор Брунн" будет идти по дороге на Сиерру с двенадцати до двенадцати двадцати и что именно в это время его надо посадить в машину, ему, подполковнику абвера Рихарду Виккерсу, живущему в Испании по паспорту инженера Кемпа, пришло указание из "организации", причем он был предупрежден, что "объект" может представлять серьезный интерес в будущем, если только подтвердится, что он является именно тем человеком, которым заинтересовался генерал Гелен.)



ИНФОРМАЦИЯ К РАЗМЫШЛЕНИЮ (братья Даллесы, осень сорок пятого) __________________________________________________________________________


далее: 1 >>

Юлиан Семенов. Экспансия - I
   1
   2
   3
   4
   5
   6
   7
   8
   9
   10
   11
   1
   2
   3
   4
   5
   6
   7
   8
   9